Я откидываю полог и прохожу внутрь. В большом, длинном шатре, где располагалось около ста пятидесяти лежанок для раненных, разделенных на сектора, кипела работа. Правда, это больше напоминало какую-то возню. Утром я велела разделить помещение на операционную, зоны «реанимации», а также «палаты повышенной бдительности», но сейчас все смешалось в кучу. Мэтры отчаянно орут на моих «сестер милосердия», не давая им работать.
Какой-то господин даже взялся отчитывать Софи. Звучит что-то вроде: «Необученная чернь», «глупое бабье» и много чего еще, низводящее мое обучение этих женщин к нулю. И Софи робеет, злобным зверьком глядя исподлобья. Другие женщины собираются рядом с ней. Асинья отчаянно спорит, но ее называют «всего лишь девчонкой» и не берут во внимание.
Я молча иду между рядами лежанок.
Спор принимает угрожающие обороты.
Вместо помощи, лекари собрались, кажется, линчевать женщин, которые пришли им на помощь.
Встаю перед Асиньей, закрывая ее собой, и сталкиваюсь лицом к лицу с мэтром, который, как оказалось, являлся главным лекарем военно-полевого лекарского корпуса. Из его рта только что вылетали все эти оскорбительные слова, но увидев меня он замолкает.
– Вам неясен приказ императора? – спрашиваю я. – Если да, то я попрошу лорда Денвера разъяснить вам еще раз волю его величества. Или вы все-таки предпочтете выслушать меня?
Лекарь оскорбленно вздергивает голову, а затем стискивает зубы и коротко кланяется.
– Я готов слушать.
– Готов, значит? – я подступаю ближе, и зрачки мэтра расширяются. – Вам приказано выполнять все мои требования. Поэтому вы либо делаете все, что я говорю, либо идете на выход.
Он недоуменно моргает и выглядит настолько рассерженным, будто прямо сейчас у него пар повалит из ушей.
А я продолжаю:
– Если вы собрались лечить пиявками, наговорами и пусканием крови, то разговор окончен. Вы безнадежны. Если готовы учиться и слушать меня, можете остаться. Любое ваше слово против, или попытки высмеять моих учениц обернутся против вас.
Его верхняя губа подрагивает от нервного тика, но он склоняет голову в знак согласия.
Больше я ничего не говорю, а просто обхожу его и оглядываю помещения. Раненные поступают бесконечным потоком.
– Асинья?
– Да, ваше высочество, – она сияет таким воодушевлением, видя меня в строю, что по моим губам тоже проскальзывает короткая улыбка.
– Разделить корпус на зоны. Огородить операционную, – хлопаю в ладоши, привлекая внимание. – Всем приготовиться! Начинаем работать. Живо инструмент и воду! Софи, эфир! Быстрее, у нас много работы.
Повязываю на лицо маску. Уверена, что к утру моя команда, состоящая из совершенно разных людей, наконец, начинает работать слаженно.
Поборемся.
Выхожу под открытое небо и глотаю кислород. Стягиваю косынку и отираю лицо. Не даю себе думать о плохом, хотя обычно предпочитаю просчитывать любые варианты. Но только не в этом случае – ни тогда, когда дело касается Рэя.
– Ваше высочество! – оклик Софи заставляет меня вздрогнуть.
Она бежит ко мне, приподняв юбку, и меня пронзает страх. Я кидаюсь к шатру императора – охрана пропускает меня, когда я влетаю внутрь. Растрепанная, взвинченная и задыхающаяся – я очень быстро теряю цинизм медика.
Реиган Уилберг в сознании. Учитывая, сколько крови он потерял, – это невероятно. Еще раз убеждаюсь, его сила духа и возможности тела – просто колоссальны, а чертово упрямство можно признать восьмым чудом света.
По моему телу прокатывается дрожь – это страх вперемешку с радостью. Но я вновь напоминаю себе: «Не строй иллюзий!»
Хриплым голосом Рэй отдает приказы Денверу и Бреазу. Последний выглядит, словно покойник. Весь в порезах и с внушительной ссадиной над бровью. Но он Рэя никто не дождется никакой сентиментальности. Он сейчас император Эсмара, который потерял значительную часть своей армии. В первую очередь он руководствуется здравым смыслом, и я всегда это в нем ценила.
– Пригласи сюда моего канцлера и хранителя печатей, – приказывает он Бреазу.
– Рэй… ты же не собираешься… – произносит тот, – умирать?
– Мне спросить твоего разрешения?
Алан сопит, бредет к выходу, кривясь от боли, и передает охране сухой приказ. Кажется, герцога неплохо помяли на поле боя.
Денвер же скупо молчит, облокачиваясь на одну из деревянных балок, поддерживающих свод шатра. Он скрестил руки на мощной груди и внимательно смотрел, как я безмолвно осматриваю его величество. И пока я касаюсь мощного запястья Уилберга, прощупывая пульс, или оглядываю шов на боку, меня потряхивает. Потому что я люблю его и боюсь за него, несмотря на всю его стойкость. Он тяжело дышит, бледен и очень слаб.
Бреаз возвращается, устало садится на стул и трет виски. Кажется, его мучает мигрень. Скорее всего, у него сотрясение мозга.
– У тебя бывали раны и пострашнее, – говорит он.
Врет.
И Денвер все еще молчит.
Сердце у меня начинает стучать громче. Я сглатываю комок в горле.
А когда появляются канцлер и хранителей печатей, которые все это время вольготно дожидались в своем шатре, ибо были далеки от ратного дела, Уилберг объявляет: