Василий подошел ко мне вплотную. Мы стояли глаза в глаза. От него пахло потом, тревогой и каким-то дешевым табаком. Я спокойно, не моргая, смотрел в его полные ярости и отчаяния глаза.
— А у тебя есть яйца, двуногий! — с неподдельным восхищением присвистнул Фырк. — Я уж думал, ты сейчас в штаны наложишь от страха! Всякий раз удивляюсь тебе! Молодец!
И тут, когда напряжение в палате достигло своего пика, и я уже готовился к тому, чтобы применить пару-тройку своих не самых гуманных, но очень эффективных приемов самообороны, раздался тихий, плачущий голос:
— Папа… не надо… пожалуйста…
Мы оба, как по команде, обернулись. Сенька сидел на своей кровати и испуганно смотрел на нас. Он супился и был готов вот-вот заплакать.
Василий тут же как будто очнулся от своего безумия. Вся его ярость, весь его гнев куда-то мгновенно испарились. Он бросился к сыну, сел на край его кровати и крепко обнял.
— Тише, сынок, тише… Все хорошо, папа здесь… Никто тебя не обидит… — он гладил его по голове, и голос его дрожал от нежности и раскаяния.
Я хотел было что-то сказать, как-то разрядить обстановку, объяснить Василию, что я здесь не для того, чтобы вредить его сыну, а наоборот, чтобы помочь. Но не успел.
Дверь в палату открылась, и на пороге появился сам мастер-целитель Преображенский. Вид у него был уставший, но, как всегда, очень собранный.
Он обвел взглядом палату — меня, самого Василия, обнимающего плачущего сына, и других проснувшихся от шума детей.
— Что здесь происходит, Разумовский? Ветров? — его голос прозвучал тихо, но очень весомо. Вся ярость и напряжение в палате как будто мгновенно испарились.
— Господин лекарь, уберите отсюда этого… этого адепта! — Василий зло посмотрел на меня. — Он пугает моего сына!
Преображенский только хмыкнул.
— Уважаемый Василий, я, конечно, понимаю ваши отцовские чувства, но я сам буду решать, что и как делать моим сотрудникам в моем отделении. А сейчас, будьте добры, успокойтесь. И успокойте своего сына.
— Мне на вас на всех плевать! — огрызнулся Василий, но уже не так уверенно. — Я пришел пообщаться с сыном, а вы тут… можете делать что хотите!
Он еще крепче обнял Сеньку, уткнувшись лицом в его макушку. Они оба молчали, и в палате наступила гнетущая, неловкая тишина.
— Ну вот, двуногий, теперь ты здесь точно третий лишний, — прошептал у меня в голове Фырк, который, кажется, уже успел немного заскучать. — Или какой там по счету? Щас, погоди, посчитаю… Раз, два, три…
Я и сам это прекрасно понимал. Сейчас любые мои слова были бы неуместны. Я посмотрел на Преображенского. Тот едва заметно кивнул и махнул головой в сторону двери. Мол, пойдем отсюда, не будем им мешать.
Я вышел в коридор.
— … пять… шесть… семь… — продолжал свои математические изыскания Фырк у меня в голове. — Эй, погодите меня!
И он, недовольно фыркнув, вылетел следом за мной.
Мы с Преображенским молча шли по коридору торакального отделения.
— Это было довольно неосмотрительно с вашей стороны, Разумовский, — наконец нарушил тишину Мастер-Целитель. — Вот так, в открытую, приходить к пациенту, из-за которого вы сейчас находитесь под следствием у Гильдии.
— Я переживаю за мальчика, Вениамин Петрович, — я пожал плечами. — Поэтому и пришел. Хотел узнать, как у него дела.
Преображенский только фыркнул.
— Пф-ф. Какой вы у нас добродетельный, Разумовский. Прямо мать Тереза в мужском обличье. Только вот ваша эта «добродетель» может вам очень дорого обойтись. И не только вам. Вы хоть понимаете, что своими действиями подставляете не только себя, но и меня, и Киселева, и всю больницу?
— О, опять эта старая песня о главном! — недовольно проворчал Фырк. — Репутация, Гильдия, правила… Сколько можно нести эту чушь? Лучше бы о пациентах так заботились!
— Вениамин Петрович, — я остановился и посмотрел ему прямо в глаза, решив прервать эту его нравоучительную лекцию. — Давайте оставим в стороне мою репутацию и ваши проблемы. Речь сейчас идет о Сеньке. И о его здоровье.
Мы остановились посреди коридора.
— Сеньке перестал помогать «Вита-Реген», — я решил пойти ва-банк. — А это значит, что ваша первоначальная теория о том, что более дешевый «Регенол-Форте» не помогал ему из-за простой непереносимости, скорее всего, ошибочна. Проблема гораздо глубже. И серьезнее.
Преображенский на мгновение замолчал, потом как-то по-отечески, с толикой сочувствия, посмотрел на меня.
— Илья, я понимаю ваше стремление всем помочь. Поверьте, я и сам в юности был таким же — горячим, нетерпеливым, готовым на все ради спасения пациента. Но сейчас, боюсь, это не тот случай. Иногда нужно просто признать свое бессилие и…
— А я не собираюсь признавать свое бессилие, Вениамин Петрович! — я не дал ему договорить. — Потому что я уверен, что могу ему помочь!
— Помочь? — он усмехнулся. — Чем, позвольте спросить? Мы сами пока не знаем, что с Сенькой. Да, вы правы, «Вита-Реген» действительно перестал давать эффект. Состояние мальчика снова начало ухудшаться. И мы сейчас продолжаем исследования, пытаемся найти причину. Но пока, увы, безрезультатно.
