— Риск, конечно, есть, Вениамин Петрович, — я не стал спорить. — Но, на мой взгляд, он гораздо меньше, чем риск потерять его от прогрессирующего аутоиммунного воспаления и полиорганной недостаточности. К тому же, мы же не собираемся давать ему лошадиные дозы. Небольшая, тщательно подобранная дозировка на несколько дней, под строгим контролем анализов и общего состояния. Мне кажется, это наш единственный шанс.
Преображенский долго молчал, барабаня пальцами по столу. Я видел, как в его голове идет напряженная борьба. С одной стороны — протоколы, инструкции, страх перед возможными осложнениями и ответственностью. С другой — логика, здравый смысл и отчаянное желание помочь маленькому пациенту.
— Ладно, Разумовский, — наконец выдохнул он. — Я подумаю над твоим предложением. А сейчас — иди работай. Мне нужно все как следует обдумать.
Я кивнул. Это была уже маленькая победа. Заставить Мастера-Целителя хотя бы задуматься над твоей безумной теорией — это уже дорогого стоит.
Я вышел из его кабинета. Фырк, который все это время сидел у меня на плече и с интересом слушал наш разговор, тут же не преминул вставить свои пять копеек.
— Ну, двуногий, ну ты даешь! — проскрипел он. — Так этого вашего Преображенского уел, так его развел! Прямо как опытный психолог! Он же теперь всю ночь спать не будет, все про эти твои аутоиммунные процессы думать будет! А утром, глядишь, и согласится! Молодец, хвалю!
Я только усмехнулся. До конца моего обеденного перерыва оставалось еще минут десять. К юристам я, конечно, уже не успевал. Да и бог с ними. Сейчас главным было — Сенька. А с наглым Прохором Захаровичем я еще успею разобраться.
Я спустился на первый этаж, собираясь вернуться в «первичку» и продолжить разгребать эти авгиевы конюшни. Но по дороге у меня в кармане завибрировал телефон. Номер был незнакомым.
Я взял трубку.
— Адепт Разумовский? — раздался на том конце провода знакомый вкрадчивый голос следователя Мышкина.
— Он самый, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально. — Чем могу быть полезен, господин следователь?
— Илья, у меня для вас новости, — Мышкин говорил тщательно подбирая слова. По его интонации невозможно было понять хорошие новости или плохие. — Пришли результаты дополнительных анализов Арсения Ветрова. Те, которые мы отправляли в столичную лабораторию Гильдии.
Я напрягся. Вот оно. Сейчас начнется.
— И что же там, в этих ваших столичных результатах? — я старался, чтобы мой голос звучал как можно более безразлично.
— А ничего, Илья, ничего! — хмыкнул Мышкин в трубку. — Абсолютно ничего! Никаких следов посторонних магических или алхимических реагентов в его тканях не обнаружено. Анализы чистые, как слеза младенца. А это значит, что основная линия обвинения против вас, так сказать, рассыпалась.
Я почувствовал, как у меня с души свалился огромный камень. Неужели? Неужели этот кошмар наконец-то закончится?
— В общем, Илья, — продолжал тем временем Мышкин, — я приглашаю вас завтра утром, часов эдак в девять, к себе в отдел. Для официального закрытия дела и снятия с вас этих ограничительных артефактов. Проще говоря, кандалов.
Я несколько секунд молчал, пытаясь переварить услышанное. Все так просто?
— Но… позвольте, господин следователь, — я нахмурился. — А как же заявление Марины Ветровой? Очная ставка? Ее опасения по поводу моей диагностики? Все это уже не имеет значения?
— Ах, это… — Мышкин снова хихикнул. — Скажем так, Илья, у нас появились некоторые… новые обстоятельства, которые заставляют нас взглянуть на показания госпожи Ветровой под несколько иным углом. Но это уже детали следствия, которые вас не касаются. Мне, если честно, некогда вам сейчас все это объяснять по телефону. Как придете завтра утром ко мне в отдел, там и поговорим. Если, конечно, у меня будет на это время и настроение.
Его тон был все таким же загадочным и даже немного зловещим. Но сейчас меня это мало волновало. Главное — с меня снимают обвинения! И эти проклятые браслеты!
— Хорошо, господин следователь, — я постарался, чтобы мой голос не выражал слишком много радости. — Я буду у вас завтра в девять.
— Вот и славно, Илья, вот и славно. До завтра.
И он положил трубку.
Я несколько секунд стоял посреди больничного коридора, как истукан, и глупо улыбался. Свобода! Настоящая, полноценная свобода! Без этих дурацких браслетов, без обвинений, без вечного страха, что за тобой придут инквизиторы!
— Ну что, двуногий, я же говорил, что все будет хорошо! — Фырк, который до этого сидел на моем плече, затаив дыхание, теперь радостно подпрыгивал и хлопал в свои крошечные ладошки. — Наконец-то с тебя снимут эти железяки! А то они мне, если честно, уже порядком надоели! Из-за них наша с тобой связь барахлит, как старый патефон! А теперь… теперь мы снова сможем творить великие дела! Спасать мир! Разоблачать заговоры! И издеваться над Шаповаловым! Ура!
Я был с ним полностью согласен. Настроение у меня было просто превосходное! Кажется, жизнь снова налаживается!
