— Вот эта палата, — Фролов открыл дверь. — Он там. Хирурги уже второй консилиум собирают, спорят — резать или наблюдать. Может, ты что-то увидишь.
Я вошел в палату.
На функциональной кровати лежал мужчина средних лет. Дорогой шелковый халат поверх больничной пижамы — явно принесли из дома. Лицо осунувшееся, глаза запали, но самое главное — кожа.
Она была не просто бледной, а имела странный, землистый, почти бронзовый оттенок. Первый признак есть. Гиперпигментация.
Хирурги искали покраснение и воспаление, признаки раздражения брюшины, а нужно было искать потемнение кожи. Но одного этого мало. Нужно больше доказательств, которые я смогу предъявить.
— Добрый день, Кирилл Степанович, — я подошел к кровати. — Я лекарь Разумовский. Хочу вас осмотреть, если позволите.
— Осматривайте, — простонал он. — Мне уже все равно. Только боль эту уберите. Живот как будто разрывается.
— Сейчас посмотрим. Откройте рот, пожалуйста.
Он послушно открыл рот. Фролов за моей спиной удивленно хмыкнул — он ожидал, что я начну щупать живот. Я достал из кармана маленький диагностический фонарик, посветил внутрь.
И увидел то, что искал.
На слизистой оболочке щек и на деснах, особенно в месте их перехода в губу, виднелись темные, аспидно-синие пятна. Меланиновая пигментация слизистых. Патогномоничный симптом, который невозможно спутать ни с чем другим.
Диагноз не просто вероятен, он практически очевиден. Но для Шаповалова и остальных скептиков нужно еще пару подтверждений из анамнеза.
— Скажите, а соленого вам в последнее время сильно хочется? — спросил я, убирая фонарик.
— Ужасно хочется! — он неожиданно оживился. — Прямо убил бы за соленый огурец! Или селедку! Медсестры говорят — нельзя уже столько есть, а я готов за рассол душу продать!
— Понятно. А слабость давно беспокоит?
— Месяца три уже. Навалилась как-то сразу. Думал — переработался. Бизнес, стресс, все дела. К лекарям некогда было ходить.
— А вес теряли?
— Килограмм десять за последние два месяца. Но я даже радовался — думал, это хорошо. Пивной живот уменьшился.
Все. Картина полная.
Гиперпигментация кожи и слизистых, тяга к соленому, астения, потеря веса.
— Максим, мне нужен уровень кортизола и АКТГ. Срочно! Это — наше доказательство. Отнеси в лабораторию с пометкой CITO. Скажешь, что от этого зависит жизнь. Пациент умирает.
Мои слова не возымели эффекта. Ну или он был слишком сильным. Фролов стоял посреди палаты, хлопая глазами как сова на солнце. Его рот открывался и закрывался, но слова не выходили.
У него в голове точно не сходятся дебет с кредитом. Он все-таки хирург. Для него острый живот — это скальпель, дренаж, ушивание. А я ему говорю про какие-то анализы.
— Фырк, ныряй в пациента. Смотри надпочечники, — мысленно скомандовал я.
— Да, капитан, — тут же отозвался фамильяр, пулей устремляясь внутрь пациента.
— У него не острый живот, — пояснил я для Фролова. Терпеливо, как учитель нерадивому ученику. — У него острая надпочечниковая недостаточность. Аддисонический криз.
— Что за диагноз такой? — наконец выдавил Суслик. — Я даже названия такого не слышал! Это что, новая болезнь?
Не новая. Совсем не новая.
Магия, с ее способностью быстро снимать симптомы, стала панацеей. Зачем изучать биохимию гормонов, если можно влить в пациента «Искру»? Поэтому редкие, тихие эндокринные заболевания остались в тени. Темным лесом для целителей.
— Это редчайшее заболевание надпочечников, — начал я объяснять, но тут же махнул рукой. — Некогда рассказывать! Максим, быстро беги в лабораторию! Нужны срочные анализы!
— Какие анализы? — Фролов инстинктивно достал блокнот, готовый записывать. — Повтори еще раз, пожалуйста.
— Кортизол сыворотки крови, АКТГ, электролиты — натрий и калий обязательно! — я диктовал четко, как по пунктам. — И скажи лаборантам — это CITO! Экстренно! От этого зависит жизнь!
Фролов кивнул и помчался к двери, но я его остановил:
— Максим!
Стоп! Черт, чуть не забыл!
АКТГ. Пептидный гормон, очень нестабильный. В обычной пробирке он разрушится за десять минут, и мы получим ложно низкий результат. Нужна специальная среда.
— И возьми в лаборатории пробирку с ЭДТА для АКТГ! Обязательно на льду! Обычная не подойдет, ферменты его сожрут!
— Понял! — крикнул он уже из коридора.
Его шаги затихли вдали. Я остался один с пациентом, который стонал и корчился от боли.
Теперь ждать.
Самое мучительное в нашей работе. Ты знаешь диагноз, ты знаешь, как лечить, но тебе нужны бумажки с цифрами, чтобы убедить остальных. А пациент в это время горит. И каждая минута ожидания — это еще один шаг в пропасть.
Я взял его за руку. Кожа была холодной и липкой.
— Потерпите, Кирилл Степанович, — сказал я тихо. — Я знаю, что с вами. Скоро станет легче. Обещаю.
Я смотрел на стонущего Бельского.
Уверен в диагнозе на девяносто девять процентов. Все симптомы, от цвета кожи до тяги к соленому, просто кричат об Аддисоне. Но этот один процент… этот один процент — может стать не просто статистическая погрешность, а пропастью, в которую может упасть пациент, если я ошибаюсь.
Посмотрим, что скажет Фырк.
