Перед глазами вспышкой пронеслось воспоминание: большие шары из неровного тонкого стекла, прозрачные и хрупкие, заполненные клубящимся туманом. Каждый из них хранился в своей плетеной корзине за плотной дверью в специальном подвале. Как туда попала я – совсем не помню. Помню только запах сырости и холода, что щекотал нос, стоило только шагнуть в эту часть подвалов…
«Милиалора, туда нельзя!»
– Лора? Что случилось? – обеспокоенный Харан подъехал ближе, вглядываясь в мое лицо. Я знала, что сейчас бледна, как снег по ту сторону гор, но только покачала головой. Сказать, что я знаю, я видела Шары Тумана собственными глазами, я просто не могла. Он все не так поймет… Голос отца, почти забытый, прозвучал резким окриком, заставляя дернуться назад, прочь из помещения. Я отшатнулась от воспоминаний, словно они и правда могли нанести мне вред. Сердце бешено грохотало в груди, перед глазами плясали искры. Я помнила храм в эйольской столице, помнила Обитель Предков и Всех Богов.
– Все нормально. Просто тут все такое массивное, – перевела взгляд на стены долины. Высоко, выше зелени, на стенах вились незамеченные ранее лестницы, россыпью виднелись черные провалы окон. И вдруг поняла – здесь раньше был не просто храм. Тут был город.
И похолодела. Мне показалось, что в одной из ниш, там, невероятно высоко, я заметила стремительное движение.
**
Я и сама не знала, почему не решилась сказать о мелькнувшем движении Харану. Может, потому, что не совсем доверяла своим глазам? Может, это было вовсе не движение, а просто блик на капле воды или на гладкой стене. Я продолжала убеждать себя в этом, пока мы все ближе подходили к храму, оставив лошадей чуть в стороне. А еще я изо всех сил старалась прогнать воспоминания, нахлынувшие, словно штормовой вал.
Мама была беременна Диарой, и мы приехали за благословением к родне отца. Вот только, то ли время было не подходящее, то ли что-то случилось, но я помнила крики и злое, упрямое выражение лица родителя, когда тот спускался по широким ступеням. Нас с мамой даже не пустили внутрь. Из-за чего так произошло, я и сказать-то не могла, но на ночь мы остановились в огромном здании с гулкими коридорами и высокими колоннами. Я помнила красные густые ковры под ногами, мягкие как пух. И помнила тревогу, что так и витала в воздухе. А на другое утро мы отправились в столичный храм. Он был похож на этот, но все же был иным. Наверное, больше живым.
– Идешь? – Харан обернулся, протягивая мне ладонь. – Пока не стемнело, мы можем хоть немного осмотреться здесь, чтобы потом понимать, куда и зачем двигаться.
Я кивнула, принимая из рук Терна один из фонарей: внутри развалин то тут, то там прятались тени, густые и глубокие.
Несмело, задержав дыхание, я шагнула между двух огромных створок главных ворот. Часть половых плит была выщерблена, но даже так удавалось рассмотреть остатки мозаики, прекрасной, желто-бирюзовой, как солнце и океан одновременно. А дальше, в проходе, ведущем от ворот, стояли статуи. Почти не тронутые разрушением, они возвышались над нами словно огромные арки, раскинув крылья. Птицы, с девичьими головами и открытыми в возмущенном крике ртами. Я не помнила, чтобы в столице у них были такие лица…
– Прислужницы Жагрина, – тихо прокомментировал Харан, но я только покачала головой. Не так. Это его дочери. Согласно легенде их было шесть, прекрасных дев, которых возжелал глупый, но сильный бог. И чтобы спасти их от бесчестия, Жагрин превратил их в птиц, оставив только прекрасные лица и голоса. Только вслух я этого не произнесла.
Мы миновали притвор и едва не провалились в огромную дыру в полу. Плиты обрывались неровным краем, исчезая в темноте так резко, что Харан едва успел среагировать.
– Будьте внимательны. Кажется, здесь есть что-то рассеивающее внимание, – недовольно буркнул мужчина, крепче сжимая мою руку и обходя вправо провал.
Центральный зал храма был круглым и огромным. Кольцо квадратных колонн поддерживало крышу, а над центральным узором мозаики возвышался купол, теряясь где-то в невероятной высоте. Но темно, несмотря на размеры, внутри не было. Уж не знаю, свое дело делали провалы в куполе или все же дело было в странных, длинных вертикальных трубках, что крепились на колоннах и части стен. Я не могла разобрать, светятся ли они сами по себе, но темнота, чем ближе к центру, тем больше рассеивалась, позволяя рассмотреть узоры на стенах и колоннах.
И я узнавала их. Вот такие цветы с острыми листьями были вышиты на моем детском одеяле. А вот такие бабочки, с длинными хвостами на крыльях – на мамином платье. На желтой, словно куркума, ткани, эти синие создания смотрелись так ярко…
Сердце неожиданно сжалось от болезненных воспоминаний. Я думала, что почти привыкла к их отсутствию, смирилась с их смертью, но нет. Сердце болело так, что я почти теряла сознание, рассматривая рисунки.