Чего я хочу, так это перестать вести себя как томная барышня из тургеневского романа. Бесит. Поэтому я трясу головой и подтягиваюсь на локтях, чтобы сесть. Для начала.
– Ничего не хочу. Можешь перестать изображать из себя заботливого папочку, я не беремена, – глядя куда угодно, но не на своего любовника, рублю я.
– С чего такая уверенность, если ты даже тест не делала? Ведь не делала?
– Нет, но, Жор, какие у нас шансы, ей богу?
– Высокие? – с нечитаемым выражением лица Георгий изгибает бровь. – Знаешь что? Ты полежи, а я схожу в аптеку.
Первый порыв – вскочить и перегородить Бутенко проход, давлю усилием воли. Я не ребенок, чтобы прятаться от проблем под одеялом. Правда, пока я ничего не знаю наверняка, еще остается шанс… И вот его убивать категорически не хочется. Просто потому что я не знаю, как жить, если окажется, что Георгий прав.
– Ты это специально сделал, да? Да?! Знал, что по-другому тебе ничего не светит? – ору я, сорвавшись от охватившего меня бессилия. Бутенко глядит в пол, играя желваками на щеках, разворачивается и уходит, бросив ровным голосом:
– Я быстро. Постарайся себя не накручивать.
В полном отчаянии валюсь на бок, сворачиваюсь в комок и позволяю себе разрыдаться. Кошмар какой-то. Этого не могло случиться. Мироздание не может быть настолько жестоким. А я? Я могу?! Это же надо было обвинить Жорку во всех грехах! Что ж я за сука такая? Ведь если так разобраться, моей вины в происходящем не меньше. Да что там! Если кто и виноват в том, что случилось, так я одна! И не мне судить, не мне обвинять и выносить приговоры. Тем более ему… Мужику, от которого я ничего кроме добра не видела. Которому принесла столько проблем, а он взвалил их на свои широкие плечи и потащил. Легко, будто играючи.
Мамочки, ну почему так? И почему так долго?
Гляжу на старомодные часы, а стрелки, будто увязнув в поднявшемся над городом мареве, замерли. На белой стенке колышутся тени и прыгают солнечные зайчики, танцуя на кончиках нервов. Звук открывающегося замка как выстрел. Сквозняк раздувает гардину парусом, омывает горящие щеки. Заставляю себя подняться и выйти в коридор.
– Вот. Три разных. Один даже срок показывает. Но мы и так его можем с точностью до дня высчитать.
Забирая у него пакет, отмечаю, что Жоркина рука дрожит. Прям как тогда, когда он меня ласкал. И это вообще взрывает мне голову. Потому что, если вдруг… Как я избавлюсь… Когда он так?
Закрываюсь в туалете. На нервах не так-то просто выдавить из себя хоть каплю. Все до предела затягивается. Наконец, дело сделано, и, ни минуты не сомневаясь, я беру тест, что определяет срок. Если надежды на то, что я не беремена, не останется, может еще остаться шанс на чудо? Ну, мало ли, вдруг? Вдруг это ребенок Юры, посланный нам в награду за все наши прежние мучения? Засекаю положенное количество секунд. Вынимаю. Жду. Нервы натянуты до предела. И по ним – шаги Бутенко за дверью.
Семь недель, которые показывает тест, превращают надежду в прах.
– Эля, ну что там?
Я всхлипываю, собирая мысли в кучу. Надо же что-то сказать… Он на это имеет право. Когда после ЭКО мой тест показал положительный результат, я сказала Юре банальные слова: поздравляю, папочка, и его глаза зажглись таким счастьем, что меня чуть не разорвало от ответных эмоций. А сейчас… Не знаю. Остается только удивляться тому, как меняются человеческие реакции в зависимости от обстоятельств. Если бы я забеременела от Юрки, прыгала бы до потолка, а тут хоть ложись и умирай.
– Эля! – кулаком в дверь.
Так ничего и не придумав, открываю замок. Не глядя на Жорку, всовываю ему в руки тест и слепо куда-то иду. Попадаю на кухню. Зачем-то открываю холодильник. На дверце радостно звякают бутылки. Китайский соус бьется о початую бутылку новозеландского, которую я, подумав, и достаю.
– Что ты делаешь?
– Хочу выпить. Налить тебе?
– Нельзя же, Эль.
Наши глаза встречаются. Ничего не изменилось. Он так и смотрит на меня, как на обезьяну с гранатой, от которой не знаешь чего ждать. Вернув бутылку на место, я захлопываю дверцу и громко всхлипываю. Бутенко подкрадывается со спины и осторожно обхватывает мои плечи горячими ладонями. Это тепло очень кстати. Оно хоть чуть-чуть разгоняет стылую кровь по венам.
– Тщ-щ-щ, не надо. Все будет хорошо.
– Что будет? Ну что будет, Жорка? Ничего…
– Не говори так. Это же не трагедия.
Ответом ему – новый виток истерики.
– Ты совсем? Т-ты хоть представляешь, что за этим последуют? Что люди скажут, а?! Да я же только в универе восстановилась, и тут опять бросать? – между всхлипами как-то умудряюсь вставлять претензии. – Эт-то раз-зрушит мою жизнь! Точнее, то, что от нее осталось, – уточняю задушенно.
– Постой, Эль. Стоп. Почему бросать? Почему разрушит? Когда он родится? Получается, в марте? – Георгий проводит по густым черным волосам, выдавая то, что и он не так-то собран, как кажется. – Сдашь экзамены экстерном. Я договорюсь. Проведешь с ребенком полгода дома, пока будут каникулы, откормишь, это самые важные месяцы, потом что-нибудь придумаем. Или няньку наймем, или мать твою попросим помочь, а там еще год, и все. Диплом.
