Я всегда думал, что хорошо знаю женщин. Я был уверен, что читаю каждую из них как открытую книгу. Женщины для меня были подобны цветам, а сам себе я представлялся садовником, который разбирается в сортах роз и лилий, камелий и орхидей. И я, какположено садовнику, заботился как мог об этих цветах, попутно наслаждаясь их ароматом. Что может быть на свете прекрасней женщин? Как две розы не могут быть совершенно одинаковыми, так же и две женщины отличаются друг от друга. Красота каждой из них неповторима. И я старался показать эту красоту миру.
Красотки с разным цветом кожи, худенькие и пышные, совсем молоденькие и постарше, вились роем вокруг меня. Я знал, что каждой из них хочется явить миру свою неповторимость. Предстать на глянцевой обложке, чтобы тысячи мужчин впивались жадными взорами, изучая каждую впадинку, и кровь закипала у них в жилах. Не бывает женщин, которые не желали бы этого, как бы они не прикрывались моралью. Ведь от рождения в них заложено знание, что они созданы украшать собой этот мир. И женщина является женщиной до тех пор, пока в ней живет это убеждение.
Часто присутствует в них тяга к искусственному, да и сами они порой хотят казаться не такими, какие есть, пряча свою подлинность за тем образом, который кажется им более привлекательным. Но я умел найти и раскрыть эту подлинность. Как делает это художник. Но мне в каком-то смысле приходилось даже труднее, ибо художник изображает в чертах женщины то, что он чувствует в ней, я же должен был сделать так, чтобы все это открылось и стало явным. Да, мало кто понимал это… Но именно такой подход по большей мере и обеспечивал невероятную популярность моего «Плейбоя».
Я ладил с женщинами, и они любили меня, несмотря на то, что иногда я вел себя деспотично. В чем только не обвиняли меня журналисты и недоброжелатели… Но мои девушки не высказывали недовольства, ведь я давал им все то, что они хотели. Они неплохо зарабатывали. Кроме того, мой журнал давал старт их карьере.
Конечно же, мне нравилось ощущать себя могущественным покровителем. Постоянно находиться в обществе молодых услужливых цыпочек — это ли не счастье для стареющего мужчины, у которого нет никаких семейных связей? Бывало, я увлекался и подумывал о браке… Но всякий раз все сходило на нет, и я убеждался, что быть свободным гораздо лучше. По крайней мере, сейчас, пока я еще полон сил. А там будет видно…
Словом, немощная старость была еще довольно далеко, и я брал от жизни все что можно, тем более что оно само шло в руки. Я никогда никого не принуждал. Во всех групповых шалостях мои цыпочки участвовали совершенно добровольно, понимая, что, переступив порог моего дома, они принимают его правила.
Я любил свое дело. Я полностью вкладывался в него, и моя команда имела соответствующие приоритеты. Я был творцом, постоянно что-то придумывая и совершенствуя. Мое безошибочное чутье привело меня к успеху и позволяло его удерживать. Но то же самое чутье подсказывало мне, что все однажды закончится. Сексуальная революция была в разгаре, все доступней становилось обнаженное тело, раскованность переходила в разряд нормы, и эффект «Вау» неизбежно должен был затухнуть. Пусть и не очень скоро… Но это произойдет. И я совершенно не представлял, чем тогда смогу поразить, чтобы «Плейбой» не просто держался на плаву, но и оставался по-прежнему успешным.
И вот однажды ко мне пришли весьма интересные люди, представители галактического императора Сергия — того самого, о котором было столько разговоров. Этот человек вмешался в земную политику с бесцеремонность носорога, проламывающегося через заросли камышей. Он с легкостью сносит с лица земли одни царства и невероятно усиливает другие… К Советам и их сателлитам у императора Сергия полное благоволение, а вот на нашу Америку он смотрит как правоверный мусульманин на свиной окорок. Свержение нашего сукиного сына Пиночета, исчезнувший в никуда Третий Флот, погром на наших военных базах, который учинил его линкор, пролетая над Германией — все это подтверждает мое предположение. А арестованный прямо в Овальном кабинете министр обороны Дональд Рамсфельд? Люди Серегина пришли, схватили одного из самых высокопоставленных чиновников Соединенных Штатов и уволокли прямо в пекло — и никто, даже сам президент Форд, не посмел им возразить.
