Если религию представляют себе и определяют как поэзию, то напрашивается вывод, что тот, кто уничтожает религию, то есть кто разлагает ее на ее составные части, уничтожает и поэзию, и искусство вообще. И на самом деле такие выводы делались из моих разъяснений сущности религии, и по сему случаю воздымались в ужасе руки ввиду отвратительного одичания, которое вносится этим учением в человеческую жизнь, ибо оно лишает человечество поэтического воодушевления и вместе с религией разрушает поэзию. Но я был бы сумасшедшим, безумцем, если бы хотел упразднить религию в том смысле, какой мне в своих обвинениях приписывают противники. Я не упраздняю религии, не упраздняю субъективных, то есть человеческих, элементов и оснований религии, - чувства и фантазии, стремления опредмечивать свой внутренний мир и олицетворять его, что уже заложено в природе языка и аффекта, не упраздняю потребности очеловечивать природу, делать ее предметом религиозно-философскопоэтического воззрения, но делать это необходимо особым, существу природы отвечающим способом, как он известен нам благодаря естествознанию. Я упраздняю лишь предмет религии, вернее, той религии, которая существовала до сих пор; я хочу лишь, чтобы человек не привязывался больше своим сердцем к вещам, которые уже больше не соответствуют его существу и потребности и в которые он, стало быть, может верить, которые может почитать лишь в противоречии с самим собой. Есть, правда, много людей, у которых поэзия, фантазия привязаны к предметам традиционной религии и у которых, отняв эти предметы, отымаешь и всякую фантазию. Но многие - все же не все, и что для многих необходимо, - не есть еще необходимость сама по себе, и что сегодня необходимо, не является еще необходимым на вечные времена. Разве человеческая жизнь, история, природа не дают нам достаточно материала для поэзии? Разве живопись не имеет другого содержания, кроме того, какое она черпает в христианской религии? Я не только не упраздняю искусства, поэзии, фантазии, наоборот, я уничтожаю (aufhebe) религию лишь постольку, поскольку она является простой прозой, а не поэзией. Мы приходим, таким образом, к существенному ограничению положения: религия есть поэзия. Да, она - поэзия, но с тем отличием от нее, от искусства вообще, что искусство не" выдает свои создания за нечто другое, чем они есть на самом деле, то есть другое, чем создания искусства; религия же выдает свои вымышленные существа за существа действительные. Искусство не заставляет меня считать данный пейзаж за действительную местность, данное изображение человека - за действительного человека, религия же хочет, чтобы я данную картину принимал за действительное существо. Простая точка зрения художника усматривает в древних статуях богов лишь произведения искусства; религиозная же точка зрения язычников в этих произведениях искусства, в этих статуях видела богов, действительные, живые существа, для которых они делали все, что постоянно делали для почитаемого и любимого действительного существа (17). Они привязывали изображения богов для того, чтобы они не убежали, они одевали и украшали их; угощали их дорогими кушаньями и напитками, укладывали их на мягких застольных диванах - это делалось, по крайней мере, у римлян, с богами-мужчинами, богиням же не дозволялось лежать за столом, как когда-то и римлянкам, - их купали и умащали, снабжали всеми принадлежностями человеческого туалета и тщеславия, зеркалами, полотенцами, щетками, слугами и служанками, делали им по утрам туалет, как знатным господам, услаждали их зрелищами и другими развлечениями. Августин приводит рассказ Сенеки про одного старого и дряхлого комедианта, который ежедневно давал свое представление в Капитолии, точно он мог доставлять богам удовольствие, после того как люди уже давно им были пресыщены. Именно потому, что изображения богов или статуи назывались богами и были богами, - и скульптор или вообще тот, кто делал изображения, назывался теопойосом, то есть делателем богов; искусство скульптора называлось искусством делания богов.
