Поначалу аппарат занимал немного помещений: и правительство, и так называемый ВЦИК помещались в одном здании Судебных установлений, довольствуясь несколькими комнатами. Даже Свердлов работал в комнате вместе с двумя помощниками. У Ленина был кабинет площадью 36 квадратных метров. Заседал Совнарком в комнате с красными стенами, получившей название — Красной, примыкающей к кабинету и квартире вождя. Там заседало и правительство, там проходили заседания образованного Политического бюро.
После переезда правительства в Москву у города забрали десяток крупнейших зданий, превратив их в так называемые Дома Советов. Гостиница «Националь» стала называться Первый Дом Советов, гостиница «Метрополь» — Второй Дом Советов, на углу Моховой и Воздвиженки вместо гостиницы «Петергоф» появился еще один такой Дом…
Охраняли Кремль латышские стрелки, они же стали постоянными его жителями, все вместе составляли 9-й полк Латышской стрелковой дивизии. Несли службу до сентября, а потом вместо них ввели курсантов Первых пулеметных курсов, так называемых «кремлевских курсантов». Они учились и охраняли Кремль, квартиру и кабинет Ленина.
Один из них однажды не узнал Ленина и не пропустил его к себе домой. Ильич, не споря с ним, пошел в комендатуру, взял разовый пропуск. Часовым разрешалось сидеть, более того, читать, при этом они порой так увлекались, что не замечали входящих, чем страшно поразили шедшего на прием к главе правительства посла Германии, о чем он не преминул доложить Ленину. Часовой читал книгу Августа Бабеля «Женщина и социализм», и это обстоятельство порадовало Ильича, усмотревшего в нем стремление масс к социализму, рост сознательности народа, взявшегося за строительство светлого коммунистического будущего.
Но настоящее, будни, проходило на фоне с каждым днем все углубляющегося социально-экономического кризиса. По дороге в Москву, сочиняя статью, Ильич в ее начале перечислил первые крупные достижения своего правительства. Он видел их в том, что удалось, как ему тогда казалось, «победить открытое сопротивление буржуазии в гражданской войне», поднять «к свободе и к самостоятельной жизни самые низшие из угнетенных царизмом и буржуазией трудящихся масс», ему казалось, что за несколько месяцев удалось построить «новый тип государства», неизмеримо более высокого и демократического, чем в Европе, установить «диктатуру пролетариата», что позволило начать «широко задуманную систему социалистических преобразований». После таких титанических деяний народу, если не всему, то хотя бы «трудящимся массам», должно бы жить стало легче, чуть-чуть сытнее, чуть-чуть теплее, чуть-чуть попросторнее, что ли. Но вот свидетельство о тех же днях не вождя, а все того же Павла Малькова, впервые приехавшего в Москву в марте 1918 года:
«Магазины и лавки почти сплошь были закрыты. На дверях висели успевшие заржаветь замки. В тех же из них, что оставались открытыми, отпускали пшено по карточкам да по куску мыла на человека на месяц. Зато вовсю преуспевали спекулянты. Из-под полы торговали чем угодно, в любых количествах, начиная от полфунта сахара или масла до кокаина, от драных солдатских штанов до рулонов превосходного сукна.
Давно не работали фешенебельные московские рестораны, закрылись роскошные трактиры, в общественных столовых выдавали жидкий суп да пшенную кашу (тоже по карточкам). Но процветали различные ночные кабаре и притоны. В Охотном ряду, например, невдалеке от „Националя“, гудело по ночам пьяным гомоном полулегальное кабаре, которое так и называлось „Подполье“… Здесь платили бешеные деньги за бутылку шампанского, за порцию зернистой икры. Тут было все, что душа пожелает. Вино лилось рекой, истерически взвизгивали проститутки, на небольшой эстраде кривлялся и грассировал какой-то томный (уж не Вертинский ли? —
Так-то все было. Жидкий суп и пшенная каша — трудящимся. Шампанское и икра — тем, кто и при царизме ел в ресторанах, только не подпольных, а открытых.
Нарисовав такую безрадостную картину жизни в пролетарской столице, Павел Мальков, спохватившись, не преминул убедить читателей: «Новая, пусть голодная и оборванная, но полная жизни и сил, суровая, энергичная, мужественная Москва была на Пресне и в Симоновке, на фабриках Прохорова и Цинделя, на заводах Михельсона и Гужона. Там, в рабочих районах, на заводах и фабриках, был полновластный хозяин столицы и всей России — русский рабочий класс. И сердце этой новой Москвы, новой России уверенно билось в древнем, седом Кремле.
Такой была Москва в конце марта 1918 года».
