В чем выражалась эта новая жизнь в рабочих районах, в чем проявлялось полновластие рабочих? На этот вопрос я получил ответ в книге о Ленине, написанной его женой. «Шла дележка помещичьего добра, развертывалась спекуляция захваченным имуществом. „Брали“ в свою пользу крестьяне все, что могли. Этими настроениями заражена была и часть рабочих, особенно связанных с деревней. Ко мне в Наркомпрос приходило много народу — рабочие, работницы, солдаты. Рассказывали, что обыски рабочих по выходе их с фабрики, широко практиковавшиеся до того времени, были отменены. „Что мы, воры какие, что ли, позволим себя обыскивать? Мы теперь хозяева на заводе“, — с гордостью говорили рабочие. Но часто понимали они слово „хозяин“ очень упрощенно, мелкособственнически. Помню, как раз — уже позднее — одна работница жаловалась мне, что ее рассчитали за то, что она отрезала себе кусок материи на платье. „Неужели нельзя, мы же хозяева“. Нужен дома инструмент, а почему же не взять из завода напильник, долото. Отношение к труду первое время было своеобразное. Приходит ко мне работница, рассказывает, что они не работают сегодня. „Почему?“ — спрашиваю я. „У всех дел дома много набралось. Теперь мы хозяева, хотим работаем, хотим нет, вот и постановили — сегодня не работать…“ Такие „фактики“ напирали со всех сторон. Ильич их наблюдал, внимательно анализировал, увязывал с общими вопросами…»
Вновь перед Ильичом встал мучительный вопрос: что делать? И ответил на него, как обычно, как делал в прошлом, когда не занимал поста главы правительства, ответил, как публицист, засев за новую статью, которая появилась как раз весной 1918 года и называлась «Очередные задачи советской власти». Что противопоставил автор накатывающемуся на Россию валу напастей, какую плотину и из чего предлагал воздвигнуть на пути растущего обнищания, нехваток, голода, развала производства? Учет, контроль, «социалистическое соревнование», «повышение производительности труда», повышение сознательности, все так хорошо знакомое каждому из нас по призывам, звучавшим на партсобраниях, на страницах газет вплоть до октября 1991 года.
Терпеть рядом с магазинами, где по карточкам выдавалось пшено и ржавые селедки, полуподпольные рестораны, где пили шампанское, большевики не желали. Павел Дмитриевич спускался в упомянутое «Подполье» не для того, чтобы отдохнуть от трудов праведных. Спускался туда как чекист, на разведку перед боем.
Все силы Всероссийской чрезвычайной комиссии, все силы нарождающейся армии брошены были на борьбу со спекулянтами, с торговцами, которые продавали хоть что-нибудь, минуя распределители. Описывая свои прогулки в выходные дни на автомобиле по окрестностям Москвы, Крупская рассказывает о встрече, что произошла на Воробьевых горах с неким «зажиточным крестьянином», оказавшимся там с пустым мешком, курящим цигарку. С ним вождь и его супруга, неузнанные, повели разговор за жизнь.
«Что же, жить неплохо теперь, хлеба у нас много, ну и торговать хорошо. В Москве голодно, боятся — совсем скоро хлеба не будет. Хорошо сейчас за хлеб платят, большие деньги дают. Надо только торговать уметь. У меня вот семьи такие есть, хлеб им ношу, без хлопот деньги получаю…» На пуде хлеба наживали, по словам Ленина, сто и двести рублей. А зарплата его, как мы помним, определялась в сумме 500 рублей! То есть ее хватало на два с половиной пуда хлеба, точнее, зерна.
Носил свой мешок крестьянин на «Болото», на то место, где теперь располагается «Дом на набережной», одной стороной выходящий на Болотную набережную. Высказался он тогда, на беду всех крестьян, и по адресу вождя: «Ленин вот только мешает. Не пойму я этого Ленина. Бестолковый человек какой-то. Понадобилась его жене швейная машинка, так он распорядился везде по деревням швейные машинки отбирать. У моей племянницы — вот тоже машинку отобрали. Весь Кремль теперь, говорят, швейными машинками завален».
Естественно, что в глазах Ильича этот крестьянин олицетворял образ спекулянта, образ мироеда, смертельного врага. Торговать хлебом стало нельзя, «мешочники», люди с мешками, стали смертельными врагами новой власти, отнимавшей не один хлеб у крестьян, но кое-где и швейные машинки, как это произошло в той деревне, где жила племянница «мироеда».
Нет, Кремль не был завален швейными машинками. Но особые кремлевские склады продовольствия и вещей именно так появились.
«У меня всегда был некоторый резерв продуктов, — читаем в „Записках коменданта Кремля“, — для неотложных нужд: кто заболеет, внезапно приедет, срочно уезжает, мало ли что бывало. Нередко я получал коротенькие записки от Аванесова, от других руководителей ВЦИК, а то и от Якова Михайловича — выдать 20 фунтов хлеба делегации питерских рабочих; отпустить фунт сахара заболевшему члену ВЦИК… Пусть мало, но продукты были. И ни разу ни Ленин, никто из его близких не обратились ко мне за продуктами. Больше того, несколько раз я пытался сам занести что-нибудь из провизии на квартиру Ильича, и всегда дело кончалось отказом».
