Два доктора — терапевты Обух и Готье — стали постоянными лечащими врачами: очевидно, визиты к ним после приезда в Москву связаны не только с его желанием побеседовать «об отношении врачей к советской власти, о перспективах развития здравоохранения», как о том пишут партийные историки, но и с собственным здоровьем, дававшем Ильичу сигналы наступающего бедствия.
Первый дачный сезон выдался хорошим. «Времяпрепровождение ничем особенным не выделялось: просто гуляли, разговаривали», — свидетельствует Бонч-Бруевич. К телефону Ленин не подходил, делами не занимался, статей не писал, читал книги и газеты, время проводил в кругу семьи, ходил в лес, ведомый старожилом Иваном Ивановичем Скворцовым. А главное, никто почти в Москве не знал место уединения вождя…
Но на следующее лето в сторону Тарасовки потянулись вслед за «ролс-ройсом» товарища Ленина другие черные машины руководителей государства. Нашел себе поблизости от дорогого Владимира Ильича дачку Феликс Эдмундович Дзержинский, получивший дополнительную возможность усилить контроль за соблюдением режима охраны вождя: поселился поблизости формальный глава государства, «всероссийский староста» Михаил Иванович Калинин и другие товарищи. И получилось так, что, куда бы Ильич ни пошел — в лес погулять, везде навстречу ему спешат подобострастные знакомые лица, везде норовят завести с ним разговор на государственные темы. Какая пытка!
А тут еще пошли дожди, и комаров развелось тьма. Так что сбежал Владимир Ильич от товарищей и комаров с полюбившейся ему было дачи. Как же он отдыхал?
…Осенью 1918 года, точнее, 25 сентября, из Кремля машина Ленина направилась из центра на Варшавское шоссе, на юг. Ехала по записанному Владимиром Ильичом маршруту: «По Серпуховскому шоссе около 20–23 верст. Проехав железнодорожный мост и затем не железнодорожный мост, по шоссе, взять первый поворот налево (тоже по шоссе, но небольшому, узкому) и доехать до деревни Горки (Горки — бывшее имение Рейнбота.) Всего от Москвы верст около 40».
С тех пор подмосковные Горки, а ими владела Зинаида Морозова (одна из богатейших женщин России, вдова покойного Саввы Морозова, знаменитого мецената-фабриканта, которая вышла замуж за градоначальника Рейнбота), стали превращаться в летнюю резиденцию главы государства рабочих и крестьян. Незадолго до революции известный архитектор Федор Шехтель, строивший для Морозовых, приложил руку и к приобретенной в 1909 году усадьбе, сложившейся на рубеже XVIII–XIX веков в ансамбль, включавший главный дом, флигели, парк, Большой и Малый пруды. Изначальный двухэтажный каменный особняк перестроил в формах неоклассицизма, пристроил к нему веранду и зимний сад. Флигели в усадьбе также двухэтажные, каменные. В усадьбе была оранжерея. Парк делится на две части — регулярный, в английском стиле, и пейзажный, во французском стиле.
Морозова сумела довести до конца возрождение усадьбы, которым десятилетиями занимались ее прежние владельцы.
Произведя большие затраты, возродив Горки, хозяйка усадьбы не предполагала, что лишится ее через три года, когда власть возьмет партия, которой Морозовы так содействовали, ссужая большими деньгами.
До захвата власти 47 лет Владимир Ильич прожил как частное лицо, много лет в ссылке и эмиграции, недолго занимался адвокатской практикой, газетной и литературной, и партийной работой во всех ее видах, легальной и конспиративной. Власть мог проявить как глава партии нового типа только с 1912 года, что выразилось в том, что в члены ЦК провел заочно Кобу — Сталина. Несмотря на сопротивление других товарищей, не ведавших об «особых заслугах» томившегося в ссылке «чудесного грузина», умелого организатора уголовно наказуемых экспроприаций.
Все, кто оставил воспоминания о дореволюционной жизни вождя, единодушны в том, что он всегда проявлял заботу о товарищах, интересовался их нуждами, вникал в мелочи быта, старался помочь. Но никаких широких жестов не делал, деньгами не ссужал, благотворительностью, альтруизмом не отличался, даже когда узнавал о чьей-нибудь трагедии, большой нужде. Нищета порой доводила рядовых членов партии, оказавшихся в эмиграции, до самоубийства. «Партия не „армия спасения“, — говорил он, — она может помогать лишь наиболее полезным для революции лицам». (Цит.:
Более известны другие гуманные высказывания и поступки, в частности, тот эпизод, когда в Лондоне Ильич поинтересовался, не сыры ли простыни в постели Максима Горького, потрогал их рукой, чтобы убедиться, что здоровью предрасположенного к болезни писателя нет прямой угрозы. Если чем одаривал Ильич товарищей, то это вниманием, готовностью поговорить по душам, ответить на волнующие вопросы, на письмо письмом, и так далее.
