Ведь что удивительно. Лично для себя Ленин ничего не просил, счетов в банках не заводил, гонораров за сочинения не брал, переводил деньги в партийную кассу. Подарков не принимал. За границу не рвался ни лекции читать, ни отдыхать в Альпах или на Лазурном Берегу, хотя привык к ним на долгие годы эмиграции. Чтобы меня не упрекнули в необъективности, приведу записку Ленина, которую непременно цитируют его биографы, направленную 23 мая 1918 года на имя управляющего делами. Этот товарищ повысил оклад главе правительства, поскольку обещанного улучшения жизни не наступало, инфляция и рост цен усиливались с каждым днем.
«Ввиду невыполнения Вами настоятельного моего требования указать мне основания для повышения мне жалованья с 1 марта 1918 года с 500 до 800 рублей в месяц и ввиду явной беззаконности этого повышения, произведенного Вами самочинно по согласованию с секретарем Совета Николаем Петровичем Горбуновым в прямое нарушение декрета Совета народных комиссаров от 23 ноября 1917 года, объявляю Вам строгий выговор».
И объявил, подпись поставил под документом. Надежда Константиновна процитировала этот документ в мемуарах. Она ничуть не искажает истину, когда пишет: «…Он ужасно раздражался, когда ему хотели создать богатую обстановку, платить большую заработную плату и прочее. Помню, как он рассердился на какое-то ведро халвы, которое принес ему тогдашний комендант Кремля тов. Мальков».
О халве в «Записках коменданта Кремля» ничего не сказано, но о других подобных эпизодах повествуется подробно. Продукты, которые привозили в Москву в подарок Ильичу из хлебных краев, он отправлял в детские дома. Даже манной крупы Ульяновы не просили у коменданта. Только когда начались у Ильича неприятности с желудком, обратились за помощью к домашней работнице. После этого случая Мария Ильинична раза два в месяц звонила коменданту и получала продукты.
В квартире Ульяновых бывало голодно, как у всех, пока не прознал про эти трудности комендант Кремля. Пример вождя заражал соратников, падавших в голодные обмороки при распределении продуктов, ходивших в старых костюмах и пальто, когда склады ломились от шуб и костюмов.
Ильич старался действительно помочь всем, кто к нему обращался, не одним добрым словом. Прав был Маяковский, когда писал, что он к товарищу милел людскою лаской. Все это так. Но система сложилась сильнее его. Ленин бесспорно обладал личной скромностью, про которую говорили, что она украшает большевика. Его покоробило, когда прочитал, что писали о нем после ранения в советских газетах. (Все другие по его указанию — закрыли.)
«Мне тяжело читать газеты, — говорил он управляющему делами. — Куда ни глянешь, везде пишут обо мне. Я считаю крайне вредным это совершенно немарксистское выпячивание личности… Это нехорошо, это совершенно недопустимо и ни к чему не нужно. А эти портреты. Смотрите, везде и всюду… Да от них деваться некуда».
После смерти Сталина, когда партия начала бороться с «культом личности», Бонч-Бруевич осмелел, этот же эпизод описывает в новой редакции, проявляя способность говорить словами Ленина: «Что это такое? Как же могли допустить?… Смотрите, что пишут в газетах?… Читать стыдно. Пишут, что я такой-сякой, все преувеличивают, называют меня гением, каким-то особым человеком, а вот здесь какая-то мистика… Коллективно хотят, требуют, желают, чтобы я был здоров… Так чего доброго, пожалуй, доберутся до молебнов за мое здоровье… Ведь это ужасно! И откуда это? Всю жизнь мы идейно боролись против возвеличивания личности отдельного человека, давно порешили с вопросом героев, а тут вдруг опять возвеличивание личности! Это никуда не годится. Я такой же, как все…»
Здесь тот самый случай, когда на недоуменный вопрос Ильича, можно ответить: «За что боролись, на то и напоролись». После ранения Ленин разослал по редакциям старых друзей, и они провели разъяснительную работу с редакторами газет. Но было поздно, поезд ушел, система возвеличивания главы партии сложилась. Кто ее автор?
Пули, направленные в Ленина, ранили не очень серьезно, через недели две он председательствовал на заседании. Но эти пули принесли смерть хилой социалистической демократии, существовавшей до конца августа 1918 года. После выстрела Каплан и убийства Урицкого воцарилась в России однопартийная система, не стало ни одной не согласной с правительством газеты, прекратились бурные публичные прения в зале с фонтаном «Метрополя», где до того велись споры депутатов большевиков и социалистов-революционеров, меньшевиков, где произносил филиппики неукротимый Юлий Мартов, друг молодости «Старика». Воцарилось единовластие партии большевиков.
