«Ходим мы по Неве. Сумерки. Над Невой запад залит малиновым цветом питерского заката. Мне этот закат напоминает первую встречу с Ильичом на блинах», — пишет Крупская, вспоминая, как услышала впервые в тот вечер рассказ о казненном брате будущего мужа. А Ильич, любуясь малиновым закатом, думал о своем, мечтал в конце зимы 1918 года — о революции в Германии.
Есть еще одно воспоминание очевидца, заставшего главу правительства за созерцанием пейзажа за окном, на сей раз не вечером, а утром.
«Как-то зашел к Владимиру Ильичу в кабинет в девять утра, — пишет управляющий делами. — Солнце ярко освещало комнату и обширную площадь внутри Кремля. Снегу не было. Мороз был восемнадцать градусов. Владимир Ильич стоял у окна и смотрел вдаль.
— Посмотрите, — сказал он, — какое ужасное положение. Бесснежный здоровенный мороз с ветром, а над Москвой не видно ни одной трубы, из которой шел бы дым. Стало быть, нет топлива, и люди мерзнут… А у нас „испанка“, сыпной тиф… Бани, прачечные, значит, тоже станут…
— Да уже стоят, — уточнил управделами и тотчас нашел, как умелый придворный, виноватого. — Московский Совет еще не предпринял никаких решительных мер…»
Последовала команда: немедленно вызвать в Кремль отцов города.
В двенадцать часов дня собрались вызванные по срочному делу люди, которых, как пишет управделами, Ленин «упрекал в беспечности и в неумении вовремя заготовить топливо». По его команде государственная машина со скрежетом поехала, подминая под себя подмосковные заповедные дубравы, боры, где сотни лет никто не имел права рубить лес. Разрешили топить заборами, непременной принадлежностью каждого московского владения, ломать сараи и конюшни, где не стало лошадей, подохших от голода. И брошенные дома…
Впервые в истории города позволили каждому человеку с топором «начать вырубку леса в подмосковной полосе», то есть там, где никогда предки заготовкой дров не занимались, понимая без экологов, что этого ни под каким видом делать нельзя. Стволы затрещали в Лосином Острове, Измайлове, во всех окружающих город зеленых массивах, которые числились в собственности Рюриковичей, охотившихся в них со времен великих князей и Ивана Грозного, и триста лет принадлежали Романовым.
Можно было разбирать «деревянные заборы, и деревянные дома на окраинах и в переулках, преимущественно там, где предстояло строительство новых домов, пустить на слом старые баржи, стоявшие на Москве-реке», — пишет участвовавший в совещании управделами. Он, как всегда, описывая ужасное положение, в какое попали по воле его партии Россия и Москва, приукрашивает жуткую картину. Кто тогда думал о строительстве новых домов? В городе, где даже в годы мировой войны не прекращалось возведение зданий, о чем свидетельствуют сохранившиеся на фасадах даты, сооружались крупнейшие в Европе Казанский и Киевский вокзалы (последний построен в 1917 году, тогда над ним поднялся стеклянный купол, созданный замечательным инженером Шуховым). Строительство полностью прекратилось. Все архитекторы, подрядчики, преуспевавшие прежде, оказались у разбитого корыта. Даже покрыть крышей возведенные стены многоэтажных коробок не стало никакой возможности.
Разбирали опустевшие строения не только на окраинах, но и в центре, откуда начался исход жителей, объявленных эксплуататорами, «лишенцами», то есть лишенных прав, защиты закона. Перед боями 1917 года в Москве насчитывалось два миллиона жителей, за годы войны население резко возросло за счет притока эвакуированных и беженцев из Варшавской губернии, других земель империи, попавших под оккупацию или оказавшихся в прифронтовой полосе.
В этой ситуации, созданной самим Лениным, он проявил, как казалось его приверженцам, свойственную ему мудрость. Цитирую В.Д. Бонч-Бруевича:
«Владимир Ильич… решительно восстал против вырубки бульваров, скверов, садов, Сокольников, Садового кольца, Нескучного сада, Петровско-Разумовского и тому подобных мест, на чем настаивали некоторые участники заседания…»
…С Садовым кольцом, Зубовским, Смоленским бульваром, с зеленью, что росла здесь прежде, разобрался в тридцатые годы Сталин, когда лично взялся наводить порядок в запущенном городском хозяйстве.
— Ну, как дела, что говорят в Москве? — будучи в хорошем расположении духа, спросил вождь у авиаконструктора Александра Яковлева, принимая его в кремлевской квартире и угощая чаем.
— Мне кажется, сейчас один из самых злободневных вопросов — это уничтожение бульваров на Садовом кольце. Москвичи очень огорчены и ломают голову: для чего это сделано. Ходит множество слухов и версий.
Неробкого десятка конструктор назвал одну из них:
— Говорят, что Сталин не любит зелени и приказал уничтожить бульвары.
Что ответил возмутившийся по этому случаю генсек?
— Никому мы таких указаний не давали. Разговор был только о том, чтобы привести улицы в порядок и убрать чахлые растения, которые не украшали, а уродовали вид города и мешали движению.
