Вслед за эсерами, церковниками, многие из которых подверглись репрессиям как раз в 1922 году, когда ВЧК изменила название, расширила функции, наступил черед ученых и писателей.
На подготовку новой акции ушло почти все лето. Только в ночь с 16 на 17 августа грянул гром — произошли аресты…
В этой акции просматривался новый подход бывшей ВЧК к решению поставленных перед ней задач, которые, исходя из нового названия — ГПУ — Главное политическое управление, — можно назвать как задачи политические, идеологические.
На сей раз арестовывались не шпионы, саботажники, взяточники, террористы и участники подпольных групп, замышлявших свержение советской власти, а профессора университетов, ученые, юристы, писатели, врачи, не помышлявшие о том, чтобы взять в руки ружье, не входившие ни в какие нелегальные организации, никак с ними не связанные, будь то Бердяевский кружок или группа ученых-кооператоров.
Как все происходило? Мы помним, что в одном из первых сообщений об арестах в Москве, напечатанных в газете «Руль», говорилось, что Бердяев арестован, а некто Осоргин скрылся. Читателям тех дней не следовало особенно представлять Михаила Осоргина. Его читающая Россия знала. Михаил Андреевич Ильин, взявший псевдоним Осоргин, печатался с конца XIX века, москвич, окончил Московский университет, юридический факультет, участник восстания 1905 года в Москве. Был арестован. Сидел в тюрьме, что позволило ему написать «Картинки тюремной жизни». Десять лет прожил в эмиграции. Вернулся в Москву после революции, был избран председателем Московского союза писателей, организовал Книжную лавку писателей, существующую по сей день. Писал много, в разных жанрах, дружил с Николаем Бердяевым. Летом рокового для них 1922 года вместе с ним снимал дачу в Барвихе (одну на двоих), неподалеку от дач, где жили Троцкий, Каменев, Дзержинский…
Когда за ним пришли — его не оказалось на месте. Несколько дней Михаил Осоргин не знал, как ему поступить. Скрылся в надежном месте, в клинике у знакомой медички. Узнав, что арестованного Николая Бердяева выпустили из тюрьмы с условием, что тот покинет страну, решил больше не прятаться и сам позвонил следователю в ГПУ. Что было дальше, мы узнаем из воспоминаний Михаила Осоргина в его книге «Времена», изданной спустя много лет после его кончины в Париже в 1942 году. Итак, решившись, писатель звонит на Лубянку.
— Алло, я Михаил Осоргин, вы меня слышите?
— Да, откуда вы говорите?
— Это безразлично, я могу к вам явиться. Но скажите, вы меня задержите?
— Я не обязан отвечать на такие вопросы…
— Но я хочу знать: брать ли мне подушку и смену белья…
— Можете не брать.
— Тогда я явлюсь через час…
Купив про запас папиросы, писатель вошел в трехэтажное здание, хорошо известное всей Москве, на Большой Лубянке, 11. Его поразило, что в «конторе у каждого оконца стояла толпа».
Часовой нанизывал пропуска на примкнутый к винтовке штык. Он преградил было дорогу, но после объяснений Осоргина, поверив ему на слово, что его ждет следователь, пропустил: времена стояли еще патриархальные…
— Прежде всего подпишите бумагу об аресте, — предложил следователь севшему за стол напротив него писателю.
— О каком аресте? Я же не взял подушку…
Следователь успокоил, что это формальность. Кроме этой бумаги у него имелась заготовленная и другая, которую следовало тоже подписать, — об освобождении с обязательством покинуть страну в месячный срок.
Была третья бумага, которую также требовалось подписать, что в случае нарушения такого обязательства, бегства, невыезда — расстрел.
Пришлось заполнить подробную анкету. Ее специально по этому случаю разработали чекисты. Готовились тщательно, чтобы «не наглупить».
Первый вопрос гласил: «Как вы относитесь к советской власти?»
Михаил Осоргии, поняв, что терять больше нечего, ответил:
— С удивлением.
Следователь, которого мало интересовали ответы Осоргина, напутствовал его словами: «Пишите, что хотите», — всем видом давая понять, что ему предстоит много дел с другими такими же, как Осоргин, что следует спешить…
К эмиграции Михаилу Осоргину было не привыкать. На следующий год после изгнания издал перевод пьесы Карло Гоцци «Принцесса Турандот», известную по постановке в Театре имени Вахтангова. Написал роман «Сивцев Вражек» о послереволюционных годах в Москве, много других сочинений, хранившихся на полках спецхрана: «Свидетель истории», «Книга о концах», «Вольный каменщик», последний роман — о масонах…
Перед отъездом из Москвы успел провести заседание президиума Московского союза писателей, который возглавлял вместе с Николаем Бердяевым. Попрощался с товарищами на Тверском бульваре, их никогда больше не увидел, за исключением Николая Александровича, который последовал тем же путем, что и Осоргин.
Особенность этой высылки состояла в том, что никто из арестованных не знал, на сколько лет подвергались они наказанию. Нигде в подписываемых ими бумагах речи об этом не было. Однако следователи не скрывали, что высылают всех навсегда, поскольку сложившиеся ученые и писатели, многие из которых были в годах, не изменят свои взгляды никогда.
