От шалаша начался долгий запутанный путь. Проблуждав, потеряв дорогу, явились ночью на неизвестную станцию за пятнадцать минут до прихода поезда. На перроне остались двое — Емельянов и Шотман. Ильич с Зиновьевым и третьим сопровождающим, финном Рахья, спрятались в темноте под откосом. Молоденький вежливый юнкер полюбопытствовал было, не дачник ли прилично одетый Шотман, а плохо одетого Емельянова увел для выяснения личности за собой… Вождей юнкер в ночи не заметил. И знаменитая собака Треф, брошенная на поиск Ильича, не взяла его простывший след.
И вот уже Константин Петрович на станции Удельная, на новой квартире. Отсюда предстоял самый сложный путь — через границу. Большевики проявили находчивость. Сел загримированный Константин Петрович не в вагоны, как все пассажиры, а поднялся по ступенькам в кабину паровоза, где его ждали машинист Ялава и его помощник. Ему представили Константина Петровича как журналиста, интересующегося условиями труда машинистов. Тот поверил.
Так оказался Ильич в Териоках. Затем — в деревне Ялкава, где к нему заявился профессиональный артист Куусела с… гримом. «Мы приготовили Ленину маску, — писал артист позднее, — и она так удалась, что Ленин смеялся до упаду своему новому облику». В этом загадочном облике Ильич проследовал по железной дороге от Териоков до станции Лахти… Артист не только наложил маску, но и приклеил бороду. Ночью в поезде борода отклеилась, краска расползлась по лицу и подбородку… Пришлось снимать «растительность» и краску без вазелина, теплой воды, но и с этой задачей артист справился…
Из Лахти доставили Ильича в Гельсингфорс, жить пришлось полторы недели у местного полицмейстера, обязанности которого исполнял по заданию партии социал-демократ Ровио. Перед тем как вернуться в бурлящий Питер, где в открытую шла подготовка к вооруженному восстанию, Ильич затребовал новый парик. Пришлось обратиться к парикмахеру, оказавшемуся бывшим работником Мариинского театра. Ему в Питере часто приходилось омолаживать клиентов, людей богатых. Ленин, к его удивлению, затребовал такой парик, чтобы выглядеть старше.
— Что вы? Вы еще такой молодой, — начал было убеждать парикмахер странного клиента.
— Да вам-то не все ли равно, какой парик я ношу, — успокоил его Ильич. И ушел с седым париком.
«Потом я достал через своих товарищей краску для бровей и финский паспорт и предоставил все это Владимиру Ильичу, пожелав ему счастливого пути…» Это строчки из мемуаров Ровио (Густав Ровио, полицмейстер Гельсингфорса, ныне Хельсинки, столицы Финляндии, эмигрировавший в страну «победившего социализма», разделил участь других помощников Ильича. По биографической справке, приложенной к его воспоминаниям о Ленине: «В 1938 году необоснованно репрессирован. Реабилитирован посмертно»).
Никем не узнанный Ильич прибыл в Выборг. Тут, пожив некоторое время, еще раз (в который!) начал гримироваться. «Смастерил парик, сделавший нашего Ильича неузнаваемым финским пастором», — это свидетельство мастера, исполнившего парик. Таким вот пастором и приехал к пастве в Питер, где о нем уже не так часто вспоминали в печати. Зажил на чужой квартире. Никто, кроме Крупской, Марии Ильиничны и телохранителя, к нему не ходил.
Сам уходил, куда хотел, в парике. Так, ушел на квартиру меньшевика Суханова, на заседание ЦК, где двенадцать членов ЦК решали, начать ли вооруженное восстание или нет. Десять — за. Двое — против. Таким раскладом вынесен был смертный приговор Российской республике. В учебниках истории СССР об этом писали. Но замалчивали, что это заседание ЦК не имело кворума, в нем принимали участие всего 12 человек из 29. Меньше половины членов ЦК. На том историческом заседании среди ближайших учеников и соратников, а было их всех вместе двенадцать, как за столом тайной вечери Христа, среди самых доверенных лиц сидел Ленин за столом собрания… в парике. «Этот паричок не был чудом парикмахерского искусства и иногда в самые неподходящие моменты сползал с головы», — пишет Григорий Сокольников, тот, кто среди десяти голосовал «за». (И его Сталин расстрелял…)
Последний раз Ленин воспользовался париком, гримом в ночь с 24 на 25 октября. Тогда ему помогал не парикмахер, артист, а телохранитель и посыльный в одном лице Э. Рахья, из финских рабочих, ставший профессиональным революционером. «Для безопасности решили все-таки замаскироваться. Поскольку имелась возможность, переменили на нем одежду, — пишет Рахья, — перевязали щеку достаточно грязной тряпкой, на голову нацепили завалящуюся кепку». Грязную-то тряпку зачем? Неужели чистая не сгодилась бы?
И с двумя поддельными пропусками пошли в Смольный. Нарвались на патруль. Рахья предъявил документы, а Ленин, не останавливаясь, устремился вперед. За ним никто не погнался, да и Рахья отпустили, в темноте не разобравшись, что пропуска «грубо подделаны», резинкой стерты подлинные фамилии, вместо в них вписаны фамилии несуществующих членов Петроградского Совета, да так, что чернила расплылись. Но кто ночью мог увидеть эти пятна, эту подделку? Никто.
