Еще, стало быть, до захвата власти большевики обзавелись собственной охраной, пропусками и прочими атрибутами государственности и порядка. Бонч-Бруевич приказал охранникам, если понадобится, стрелять, лечь всем, но не пропустить никого в ту комнату, где расположился владелец пропуска № 1. «Все содержать в тайне», — обращаясь ко всем, сказал в заключение этого эпизода комендант. Установили тут же связь с оставшимися на первом этаже красногвардейцами. А Бонч-Бруевичу пришлось подписывать пропуска с другими номерами, потому что Якова Свердлова новоявленные охранники уже не пускали в комнату № 71, игравшую роль политического штаба восставших. То ли не сразу установили охрану, то ли не очень она блюла свои обязанности, но к дверям заспешили многие люди, в том числе иностранные журналисты, охотившиеся за информацией в Смольном. Проник непрошеный очень даже известный меньшевик, член исполкома Петроградского Совета Федор Дан, даже увидел вождя в парике и узнал его. «Узнает? Предаст, — промелькнуло у меня в голове», — делится с нами все новыми ценными деталями автор тех же воспоминаний, нагнетая в них атмосферу таинственности, подозрительности, романтики и максимализма.
Никто из меньшевиков, в том числе Дан, не собирался, конечно, никого предавать. Эпизод с участием известного меньшевика попал в мемуары и Льва Троцкого в главе под названием «Переворот». Это название говорит о том, что его главные действующие лица рассматривали поначалу события 24–25 октября как государственный переворот и захват власти, но отнюдь на как «великую революцию», как стали величать переворот позднее, когда за ним последовало множество других, более кровавых событий. Итак, дадим слово Троцкому.
«Я уже рассказывал однажды, — пишет он, — как Дан, идя, должно быть, на фракционное заседание меньшевиков II съезда Советов, узнал законспирированного Ленина, с которым мы сидели за небольшим столиком в какой-то проходной комнате. На этот сюжет написана даже картина, совершенно, впрочем, насколько могу судить по снимкам, не похожая на то, что было в действительности. Такова, впрочем, уж судьба исторической живописи, да и не только ее одной. Не помню, по какому поводу, но значительно позднее я сказал Владимиру Ильичу:
— Надо бы записать, а то потом переврут.
Он с шутливой безнадежностью махнул рукой:
— Все равно будут врать без конца».
Что верно, то верно. По-видимому, кое-что придумал и Бонч-Бруевич, много написавший о Ленине: вряд ли бы мог Дан увидеть его сидящего к тому же в обществе Троцкого, если бы охрана была задействована уже тогда, как пишет он. Но это, конечно, не главное, что «наврал» В. Бонч-Бруевич.
Главное происходило за стенами Смольного. «Человек с ружьем», а их на четвертом году войны много скопилось в Петрограде, поверил большевикам, что они быстро решат все трудности, и пошел брать для них власть. Как было не поверить простому человеку, когда перед ним на митинге выступает председатель Питерского Совета, гипнотизирующий своими глазами и такими вот словами:
«Советская власть уничтожит окопную страду. Она даст землю и уврачует внутреннюю разруху. Советская власть отдаст все, что есть в стране, бедноте и окопникам. У тебя, буржуй, две шубы — отдай одну солдату… У тебя есть теплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему», — так описывает в «Записках о революции» Николай Суханов один из митингов, где выступал Лев Троцкий. Ему казалось, что после слов оратора толпа запоет революционный гимн. А когда на голосование была поставлена резолюция: «Кто за то, чтобы за рабоче-крестьянское дело стоять до последней капли крови?» — все дружно подняли руки вверх.
И пошли брать Зимний, шубы и сапоги.
…Всю ночь с 24 на 25 октября Ленин провел в Смольном, входил в курс дел, впитывал информацию, поступавшую с улицы, подгонял события. В это время в городе вооруженные отряды захватывали одно за другим правительственные учреждения, почту, телеграф, телефон, вокзалы, мосты, все ближе стягивая кольцо вокруг Зимнего дворца. За шестнадцать часов до ареста членов Временного правительства Ленин пишет обращение «К гражданам России» и извещает их о том, что правительство низложено и власть перешла в руки восставших. Это обращение было послано в газету и напечатано днем, когда колесо истории еще можно было повернуть вспять одним артиллерийским отрядом, ударив из пушек по Смольному, где находились ЦК всех партий, входивших в Советы: большевиков, меньшевиков, левых и правых эсеров…
