Вскоре Заманский отправил послание неизвестной Настеньке. Очень короткое. В конце письмеца он вывел дрожащей рукой: «Помнишь Войбокало, как мы гуляли с тобой».
И Мухин вновь объявился. Он подошел к Заманскому тогда, когда электромеханик, получив письма и газеты для расчета установки на полевой почте соседей-разведчиков, беспечно возвращался в расположение «дозора».
— Ба-а! Вот так встреча! — вдруг вырос перед Заманским усатый ефрейтор с вещмешком за плечом. — Не узнал?.. — И тихо приказал: — Быстро в сторонку, не привлекай внимания!
На этот раз Мухин очень спешил.
— Времени у меня нет. Вконец измотали патрули, — выругался он и, нервно закурив, развязал вещмешок. — Вот, держи, — протянул сверток, — здесь ракетница, припрячешь. На днях начнутся бомбежки железнодорожной станции. Тогда и выстрелишь, обозначишь свою «точку». Там же, — Мухин показал на завернутую в тряпку ракетницу, — деньги, премия твоя.
Мухин бросил окурок на землю, затоптал его каблуком:
— Ну, бывай, племянничек. На обратном пути, через недельку-другую, забегу. Не стрельнешь — самого пристрелю. Такой приказ тоже есть.
Племянник не успел ничего вымолвить в ответ, а Мухин уже скрылся. Заманский развернул сверток: такой пачки рублей ему в руках держать еще не доводилось. «Заховаю так, что ни одна ищейка не найдет. И «пушку» спрячу, — решил он, спешно завертывая ракетницу в тряпку и рассовывая по карманам деньги. — А вдруг и вправду пристрелит, гадюка, як не пальну? — Тревожно засосало под ложечкой. — Брешет он! В крайнем случае я ему сбрешу… Откуда он узнает — пустил я ракету или нет?..»
А Мухин тихими переулками уже подходил к железнодорожному вокзалу. Там было довольно многолюдно, и он мог чувствовать себя относительно спокойно: немцы изготовили добротные документы, Мухин получил их через почтовый ящик вместе с грозными инструкциями — будь они неладны!
Он проклинал своих хозяев из «Абвергруппы», ругал советскую контрразведку. Хорошо, что удалось прихлопнуть Купрявичюса, который узнал его в Ириновке… «Только бы до Ириновки добраться, а там — «насвечу» ракетами и ходу! Плевать мне, попадут их бомбы на установку или нет. Главное, вовремя смыться».
Открылась входная дверь приземистого серого здания вокзала, из него вышли двое военных. Тот, что повыше — с повязкой на рукаве — дежурный?! Показывал что-то другому, видно приезжему, офицеру. Мухин принял левее, ближе к деревцам, окаймляющим площадь: зачем лезть на глаза. Офицеры — теперь их можно было разглядеть получше — казалось, не замечали его…
— Нет, этого не может быть! — прошептал изумленный Мухин. — Но… похож как… Купрявичюс?! Живой?!
Мухин присел, нащупал внутри мешка пистолет.
— …Спасибо, товарищ лейтенант! Теперь я сам найду.
— Счастливо, товарищ воентехник!
Купрявичюс пошел напрямик, через площадь. Офицер с повязкой скрылся в здании вокзала. «Кажется, пронесло! Ух ты, черт, — Мухин поднялся, — нет, надо мотать отсюда!»
Он смотрел на удаляющегося Купрявичюса и чувствовал, как в душе поднимается ненависть к этому человеку. «Кончу, падлу, не жить ему на свете! — Но тут же одернул себя: — Ведь влипну! Скорее на поезд. Благо в Ириновке теперь меня наверняка никто не узнает. А там вернусь, рассчитаюсь с литовцем. Заодно племянничка проверю…»
Мухин бросился к станции, откуда призывно загудел паровоз.
…Бондаренко велел помощнику начальника штаба лейтенанту Юрьеву, который одновременно являлся и военным дознавателем батальона, ехать на «шестерку»:
— Поедешь с технической летучкой. Осинин вызывает для проведения регламентного ремонта. Разберись в обстановке. Чую, назревают там события: опять чужой передатчик засекли в эфире. А о последних непонятных событиях на «дозоре» сам знаешь. Особисты по своему плану действуют. Вопросы есть?
— Все ясно, товарищ майор! Вот только… — замялся Юрьев.
— Что еще? — нетерпеливо откликнулся комбат.
— Разрешите велосипед с собой взять! — выпалил лейтенант.
— Зачем он тебе?
— По округе покатаюсь, присмотрюсь.
— Ладно, валяй. Только еще раз предупреждаю: Шерлока Холмса из себя не строй. Твоя задача в первую очередь не допустить на «дозоре» чэпэ. А сыщики найдутся и без нас. Выполняйте!
Воентехник Горелов категорически возражал, чтобы в тесный фургон техлетучки запихивали еще и велосипед. И только узнав от Юрьева, что это комбат разрешил «подобное безобразие», начальник радиомастерской махнул рукой: мол, тебе же, лейтенант, хуже — будешь всю дорогу сидеть скрюченным в три погибели.
