Если бы могла, я бы переписала все записи в Книге отзывов, которую завел Арсений Иванович Башкиров. «В самый счастливый день своей жизни» сюда пришли молодожены К. У них ведь тоже — первый шаг, и их поступок понятен. Благодарят за счастливую возможность увидеть все это актеры Московского театра сатиры во главе с Валентином Плучеком… Бригадир, геолог, зарубежный гость, норильские экскурсоводы выпуска 1977/78 года, — все потрясены: прямо тайна какая-то скрыта в этом доме. Вот что такое чувство.
«Самый трудный и порой потерянный в истории — первый шаг, шаг и мужество первооткрывателя. Но грешно забыть зерно, из которого выросло могучее дерево Норильска… Мы склоняем головы перед мужеством Николая Николаевича Урванцева и благодарим всех, кто восстановил уникальную реликвию освоения Таймыра — избу Н. Н. Урванцева. С благодарностью и восхищением члены экспедиции «Таймыр-78»…»
Тут все и сказано.
Возвращаясь к себе в гостиницу, я вышла у въезда в город. Он был светел и огромен. Красивая Октябрьская площадь несла на себе отпечаток какой-то знакомой и близкой «петербургской» гармонии. Выходило, что в Норильске два ярких архитектурных центра — эта площадь и вторая, круглая, у гостиницы. От нее, прямая, как на чертеже, и длинная — без единого препятствия для глаза — уходила главная улица Ленина.
Незакатное солнце до ночи сходило с ума и не отпускало ко сну.
В полярную зимнюю ночь, когда и день — тоже ночь, город, одетый в снег и горящий немыслимо яркими электрическими огнями, говорят, неотразим и величествен более, чем в любую другую пору…
Надо было обладать талантом, профессиональной страстью, чтобы 60 лет назад в этот город поверить.
…Урванцевы прожили в Норильске до 1956 года. И все это время — после норильских экспедиций — Николай Николаевич совершал одно открытие за другим: Хантайка, река Таймыра и горы Бырранга, Северная Земля, нефтяное месторождение на Хатанге…
Первым орденом Ленина его наградили за Северную Землю.
Вторым орденом Ленина — за исследования полезных ископаемых Таймыра.
Есть у Николая Николаевича и Большая золотая медаль Географического общества СССР.
Есть научные труды и популярные книги. Имя ленинградского ученого, доктора геолого-минералогических наук, заслуженного деятеля науки и техники РСФСР Урванцева известно далеко за пределами нашей страны.
Есть редкий минерал «урванцевит»…
Не занимая уже по здоровью административных должностей, Николай Николаевич каждый день, как на работу, ходит в родной НИГА. Его научные консультации высоко ценят молодые исследователи, в свою очередь питая своими идеями неистощимый ум старого ученого.
Дома он очень много пишет. Как и всю жизнь, самое большое удовольствие находит в чтении. У него громадная библиотека по геологии, минералогии, петрографии… Он собирал ее с юности.
Елизавета Ивановна ухаживает за ним, как прежде, и больше, чем прежде. Она говорит, что к старости характер Николая Николаевича стал много мягче, уступчивее.
Елизавета Ивановна и Николай Николаевич уже давно сыграли золотую свадьбу.
Живут они хлебосольно. Рады друзьям и в любую минуту готовы прийти на помощь.
Они берегут друг друга, хотя и болеют временами.
Решительно ни на что они не жалуются и мечтают только о том, чтобы как можно дольше прожить вместе.
Трамвай довез меня до Обводного канала. Некстати припустился дождь — крупные капли бились в вагонные стекла и, скатываясь, исчезали. Вылезать не было никакого желания, но пришлось. Под раскаты грома я пробежал, перепрыгивая лужи с пузырями, метров сто по набережной, толкнул плотно закрытую дверь в управление внутренних дел Фрунзенского района. Уголовный розыск расположился на четвертом этаже, и я стал подниматься по светлой, довольно крутой лестнице старого петербургского дома.
«Старший инспектор УР Соколов М. А.», как значилось на бумажке, прикрепленной к двери, не спеша попивал чаек из граненого стакана. Перед столом сидел парнишка. Лица его я не видел — слепил свет из окна, — видел только оранжевую капроновую куртку, лохмы волос, закрывающие воротник, и всю фигуру, опущенную, согнутую, страдающую — стандартную позу провинившегося.
— А собьешь кого-нибудь: это ведь может оказаться твоя матка, а может, моя сестра или чья-нибудь, — глуховатым голосом говорил Михаил Александрович, отпивая глоток и отставляя стакан в сторону. — Тогда ты уже будешь преступником, бандитом, убийцей за рулем. И тюрьмы тебе не избежать, можешь сесть на пятнадцать лет. Понял? Жизнь себе поуродуешь.
Тот согласно закивал головой.
— Ну, а раз понял, то вот тебе бумага. Пиши…
И Соколов стал диктовать. Парень старательно писал косым детским почерком, поставил подпись в конце, покрасивее, с завитушками.
— А теперь иди. И чтобы мы с тобой больше здесь не встречались. И хорошенько помни, о чем мы с тобой говорили.
Тот встал, обрадованный, заулыбался, и я увидел карие глаза, чуть приподнятую верхнюю губу, над которой темнел пушок, — открытое, приятное лицо непорочной юности.