— Профилактика, — предвосхищая мой вопрос, сказал Соколов, когда парень ушел, и взялся за стакан. — Хотите чайку? У меня конфеты есть, «Белочка», дочь моя их любит, я и купил.
— Кто же он, что натворил?
— Да пока ничего, замышлял только. Собирался покататься на чьей-нибудь машине, а по-нашему — совершить угон. Вон и ключики уже приготовил. — Соколов удовлетворенно приподнял со стола связку автомобильных ключей зажигания, побряцал в воздухе. — А кто он? В прошлом году кончил школу, десятилетку, работает на заводе токарем.
— Каким же образом вы узнали, что он собирается угнать машину?
Соколов усмехнулся:
— Мы же сыщики, мы обязаны знать и знаем. В этом — наша работа, то есть часть ее. Профилактика многообразна. Такая беседа — лишь одна сторона ее. Эти же малолетки ничего еще толком не знают, ни о чем не думают. У них одно желание, затмевающее все на свете: сесть в автомобиль, проехаться, и не просто проехаться, а с ветерком. Они ничего как следует не умеют — ни разобраться в машине, ни водить ее. Для них не существует запрета, — слова «нет», «нельзя», «это чужое» им неведомы. И о последствиях они не заботятся. Схватил чью-нибудь машину, вставил ключ… Подошел — хорошо, не подошел — разворотил щиток, соединил проводку напрямую. Ему что? Машина-то не его… Только бы завелась. Покатил. Натешился — бросил. Хорошо еще, если по дороге не сшиб кого-нибудь, не убил, не врезался в столб, не разбил машину и сам не разбился. Если это частный автомобиль, в нем могут находиться вещи — приемник, магнитофон, часы, да мало ли что… Соблазн взять их велик, раз никто не видит. А это уже кража, статья… Вот мы и объясняем таким, что угон машины — не шалость, не баловство, а серьезное дело — преступление. Знакомим со статьями Уголовного кодекса: знай, что тебя ожидает. А чтобы разговор не повис в воздухе, он и пишет бумагу, дескать, предупрежден, и теперь знает, что к чему, — вы это видели.
Соколов увлекся, забыв о моем вопросе, но я напомнил о нем.
— Видите ли, один совершать угон парень не будет. Ему нужно себя показать, покрасоваться, побахвалиться перед другими, такими же, как он. Там всегда группа. Либо живут в одном доме или по соседству, либо работают вместе, либо учатся. Так вот. Один покатается, то есть угонит машину, и попадется. Мы это дело расследуем. На допросе выясняется, что он дружит с таким-то и таким-то. Вон Сережка хвалился, будто тоже собирается за руль, а Генка даже ключи зажигания собирает… Проверяем вместе с детской инспекцией, что за Сережка, что за Генка. Как говорится, язык до Киева доведет… Ходим по домам, знакомимся, изучаем семьи, в которых они живут, беседуем с родителями, учителями, с мастерами в цехах, вызываем…
— И помогает это?
— Еще бы! — энергично тряхнул головой Соколов и полез в сейф. Достал пачку бумаг, протянул мне. — Это все заявления предупрежденных. Скажу вам так: на сто человек, пожалуй, только двое-трое забывают о наших беседах и нарушают свои обязательства.
— И тогда…
— Тогда к ним принимаем другие меры воздействия, смотря по проступкам. Остальные же бросают свои затеи: никому не хочется садиться в тюрьму или в колонию. Да и знают, что мы не оставляем их без внимания. Надо бороться за человека.
— А кто эти ребята, из каких семей? Вы проводите какой-нибудь анализ?
— Конечно. Большей частью из семей, которые семьей-то трудно назвать: уродство одно. Отец — пропойца, бездельник, не приносит в дом, а тащит из него все что попало. Держит над женой и детьми кулак. Бывает, оба пьют беспробудно — и мать, и отец, а дети бесхозны. Или мать одна — от кого сына приобрела, не скажет, потому что не знает. Она занята собой, ребенок ей обуза, лучше бы его совсем не было… Нередко в таких семьях кто-либо уже побывал в тюрьме. Словом, там, где дети брошены, о каком воспитании может быть разговор? Но правила нарушаются исключениями: вроде бы и семья цела, и родители непьющие, и дети ни в чем не нуждаются, а в поле зрения милиции попадают. Значит, какой-то разлад в семье скрытый или самое обыкновенное неумение воспитывать.
Вот и выходит, что сыщику, старшему инспектору уголовного розыска майору милиции Михаилу Александровичу Соколову (разумеется, не ему одному) приходится среди прочих своих обязанностей ставить на ноги подростков.
Вспоминаю, как однажды, проходя мимо сквера, я услышал вопль отчаявшейся, видно, матери: «Паразит ты, больше никто! Иди, пусть тебя жизнь научит!» А сын, на полторы головы выше матери, в добротном пальто и меховой шапке, что-то ответил ей с наглой усмешкой, перемежая слова непотребными, и под одобрительные возгласы приятелей пошел прочь. Что произошло — не знаю и никогда не узнаю, но в памяти осело исстрадавшееся, перекошенное от горечи и обиды, в слезах, лицо женщины, ее легкое платье (дело было зимой, в мороз) и слова: «Жизнь научит!» Что она вкладывала в свои слова? Конечно, надежду, что жизнь научит сына хорошему. Но кто, когда, если упущено многое, почти все? Посторонние люди? Милиция?