Жизнь человека до зрелости укладывается в цепочку: семья — почти для всех детский сад — школа (обязательно!) — производство. Много воспитателей на этом пути, но семья постоянна, она ближе к ребенку, тогда как остальные воспитатели чередуются. И вот нередко в эту цепочку врывается стихия улицы (тоже жизнь!), а вслед за ней — милиция. Последнее дело, когда начинающий жизнь подросток обретается в коридорах уголовного розыска. Плохо, когда молодого человека берутся воспитывать милиция или армия. Получается, что верх над всеми прошлыми воспитателями взяла улица.
Милиция — не академия педагогических наук. Это — карающая сила. Но прежде чем принять крайнюю меру — лишить свободы, не можно, а нужно еще предупредить человека, поговорить с ним, помочь избежать пагубного поступка, наконец, простить на первый раз, если не слишком серьезно нарушение закона. Словом, повлиять на разум. Это гуманно, но это и хлопотно.
Поговорить с молодым человеком можно по-всякому. Наверное, с будущими правонарушителями разговаривали («воспитывали»!) не раз и дома, и в школе. Михаил Александрович не педагог, но что-то в нем, видимо, есть от педагога — умение расположить к себе. Он не сюсюкает, но и не впадает в другую крайность: не кричит, не стучит кулаком по столу. Он разговаривает как равный с равным, как мужчина с мужчиной, как отец, заинтересованный, чтобы сын не споткнулся о первый порог на жизненном пути. Может быть, последнее и есть самое главное. У многих ли из его подопечных есть отцы, а если есть, то говорили ли они когда-нибудь вот так, со всей сердечностью и болью за него?
Как-то раз Соколов познакомил меня с молодым мужчиной, — назову его Алексеем. Сейчас они с Соколовым добрые знакомые, даже больше, может быть, товарищи, хотя разница в годах у них солидная: Алексей вполне мог бы сойти за сына Михаила Александровича. Иногда соберутся и поедут на рыбалку или в лес за грибами, до чего Соколов великий охотник, а то и просто так Алексей заглянет к Соколову домой, в гости. А было время, когда Соколов выслеживал Алексея, как преступника, охотился за ним.
— Помнишь, как я тебя ловил?.. А ты хитер, хитер!.. — с нотой восхищения в голосе проговорил Михаил Александрович. — Знаем: тут где-то, поблизости, все обшарили, а его, сукина сына, нет, как в воду канул! А он чью-то коляску с ребенком схватил возле магазина и катит не спеша, словно прогуливается. Артист! Но потом кто-то из наших распознал: да вон же он!..
— Если бы поленница не рассыпалась под ногами, ушел бы, не взяли, — засмеялся Алексей, довольный признанием его лихости и смекалки. — Надо же, не вовремя развалилась!
— Не ушел бы… — уверенно сказал Соколов. — Не поленница, так что-нибудь другое… Деться тебе уже было некуда…
Жизнь Алексея исковеркана. За плечами годы тюрьмы. Из-за своей лихости, подогреваемый честолюбием (на спор полез к вершине сорокаметровой дымовой трубы, не удержался, упал, чудом остался жив, но переломал ноги; одну пришлось ампутировать), стал инвалидом. Жалеет ли он о прошлом? Наверняка жалеет, но не признается даже своему близкому. Человек он незаурядный, бесстрашный, с твердым характером, умный, находчивый, имеющий свой взгляд на жизнь и, несмотря на все свои беды, не потерявший оптимизма. В судебной практике, наверное, не часты случаи, когда прокурор (не адвокат, а прокурор!) признает незаурядность преступника. На суде же после побега Алексея из колонии прокурор-женщина отметила особые человеческие качества подсудимого и сказала, что, вполне вероятно, люди, подобные Алексею, во время войны могли стать героями. В словах прокурора прозвучал упрек всем, кто в буднях мирного времени не сумел распознать натуру юноши и вывести его в настоящие герои. Прогадал сам Алексей, не меньше его прогадало общество.
Было детство без отца (Алексею не исполнилось двух лет, когда отец покинул семью и уехал в другой город). У матери — свои заботы, не до сына. Чтобы занимался чем-нибудь на досуге и не мешал жить, раздобыла где-то по дешевке и подарила разобранную, видавшую виды «Яву». К великому ее удивлению, мальчик, не без помощи приятелей, довольно быстро собрал мотоцикл, завел и стал ездить. Учился он тогда в пятом классе. Гонял в школу, вызывая недоумение учителей и восхищение ребят. Водительских прав, разумеется, у него не было, и начались нелады с гаишниками.
Страсть к автомобильной технике с годами ничуть не угасала, а, наоборот, разгоралась ярким пламенем. Появилась компания, разношерстная по возрасту, да и по жизненным устоям: шоферы, автомобилисты-частники с сомнительной репутацией, лихачи-мотоциклисты… Кто с правами, кто без них, и все — в контрах с автоинспекцией. Среди этих людей Алексей оказался чуть ли не моложе всех: иным было под тридцать. Но он не привык уступать даже старшим, он должен быть на виду, в числе первых, и заслужить их одобрение. Старшие хвалили за лихачество, еще и подначивали. Садились за руль пьяные, носились по городу, превышая все дозволенные скорости, не разбирая дорог — под красный, под зеленый.