Сразу за деревней Пустомержа, где расположена центральная усадьба совхоза «Колос», дорога от околицы круто взяла вверх. Мы, миновав три достраиваемых двухэтажных жилых дома, поднялись на вершину. Нашему взору открылись две башни. Старинная кирпичная кладка, добротная, как по шнурочку, сейчас такая встречается, к сожалению, все реже. Башни походили на крепостные: кажется, не хватало лишь зубчатки по верху и амбразур.
— Старые, точно говорите, — подтвердил мои предположения Сергеев. — Силосные. Скотный двор тут был. Давно, еще при колхозе.
При этом он почему-то взглянул на своего Андрея.
Может, вспомнил что-то свое.
Издалека встает в воспоминаниях день. Летний. Колкий — остро покалывает яркое солнце. Он долгий, тот день из детства. Таких, кажется, во взрослой жизни не бывает.
Давний день тот начинается с упряжи. Славка запрягает Голубку. Эта кобыла безропотная и работящая. Не то что у Славкиного друга, у Генки. У него — Буря, Хитрющая, ехидная — даже не скажешь на нее, что просто лошадь. Если Буря не в настроении, то берегись. Изловчится — и укусит исподтишка, улучив момент.
Наука запрягать давно постигнута, еще до этих своих тринадцати лет. Она проще таблицы умножения. Сначала заводишь Голубку в оглобли. Остерегаешь ее, стараясь придать голосу басовитость, густоту: «Ну-ну, не ба-луй!» Густота и басовитость нужны на тот случай, если вблизи вдруг окажется кто-то из взрослых. Он, взрослый, тогда сразу убедится — здесь трудится народ солидный, самостоятельный.
Не беда, что чересседельник и подбрюшник почти не подвластны мальчишечьим малость коротковатым рукам. Рядом-то друг! Генка, хоть он и борется с Бурей, а все равно в любой момент поможет: закадычные они со Славкой друзья.
Вот смотрите, люди добрые, как мастерски заложена дуга в гужи! Как умело она затягивается — только бугорки-мускулы на руках играют!
Осталось вожжи подцепить: расступись, народ, айда, н-ноо!.. Давай, Голубка, поворачивайся, работать пора!
Будем сегодня возить силос с поля. Единый маршрут, наезженный: от поля на скотный двор, прямо в кирпичные силосные башни!
Ребята сами грузят, сами к разгружают. Ох и нелегки вилы! От них руки крутит, спина с болью гнется…
— Генка, у тебя тоже все болит?
— Ага! На части разламываюсь!.. Все равно велик охота!
«Велик», велосипед. Мечта… Вот она и сбылась: никелированный Конек-Горбунок. Вот он, купленный не на выклянченные деньги, — отец с матерью все равно бы не сыскали прогалины в скромном семейном бюджете…
Как у старшего брата, теперь и у Славки велосипед, купленный на собственноручно заработанные, с в о и деньги!
Куда хочешь можешь катить! Сначала — в поле, к бригаде, к тракторам. «Дядь Коля, ну можно я?.. Ну разочек, дядь Коль, а?.. Вы же сколько раз мне показывали — скорости не перепутаю, не бойтесь!»
Бригадир — и первый Славкин учитель в тракторных, машинных науках — кивает согласно, улыбается: «Да лишь бы ты не боялся! Давай!»
И ХТЗ-7, чуть рывком, но все же в охотку, трогается с места. Подчиняется он мальчишечьей руке. И дядя Коля — Николай Сергеевич Федоров — поощрительно шлепает мальчишку чуть пониже спины: «Да ты самый форменный механизатор! Бурю с Голубкой вы — как? Холите с Генкой? Корки хлебца, говоришь, припасаете? Во-во, и с машиной так надо — обласкивай, обласкивай! Она тебе потом добром отплатит, оправдает всегда уход твой!»
Хорошим был учителем дядя Коля, его наука и по сей день служит Сергееву. Он не таит злопамятно случай, когда дядя Коля хорошенько оттягал его за уши, будто по-отцовски. И поделом. Не след под видом «станочной учебы» вытачивать на токарном себе пистоль-пугач для опасных забав. Сейчас, став отцом такого же падкого на шкоду подростка, Сергеев отлично понимает — прав был дядя Коля.
Хорошо еще, что теперь старый снаряд или проржавевшая мина совсем редкостны в полях — все уже сыскали, нет опасностей, оставленных далекой войною. А ведь у Сергеева врезалось в память, когда они с Генкой, малолетки, подпалили кучу артиллерийского пороха. Едва глаз не лишились.
Теперь «эхо войны» — большая редкость.
Теперь вот и сыну — тринадцать. Какая странная случайность: Андрей родился именно 22 июня.
«Двадцать второго июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили…»
Была такая песня в годы детства Славки Сергеева. Теперь эту песню почти и не услышишь, редко кто поет. Да и все меньше тех, кто пел ее.
Какая это незабываемая даль — детство.
Какая это незабываемая даль — война.
— Андрей, все гайки выбрал?
Андрей все их выбрал. Он наверняка понимает, сколь спешен должен быть ремонт, но — не суетлив, не мельтешит, хотя весь отряд в этот час в поле, корма заготавливают, а начальник отряда и его неторопливый сын, выбирая гайки, возятся с задним левым.
Когда Андрей выбирал их, годные в дело, я увидел старый немецкий штык. Он, обрезанный до половины, служит в шоферском инструментарии вместо ножа.
— Хорошая сталь? Золлингеновская, кажется? — я покрутил трофей, отыскивая старогерманскую фирменную марку.