Сергеев там и нашел пластмассовый разъемный патрончик — «смертный медальон». Внутри оказались две узкие, мелко исписанные бумажки. С фамилией, именем, отчеством того, кто в войну сложил свою голову именно здесь, где ныне пашут, хлеб растят…
…Пока мы с Карру смотрели экспериментальный комбайн, в мехмастерских, оказывается, дела шли к победному концу. Я застал отца с сыном, затягивающих последние, особенно неподатливые гайки — футорки.
— Теп-ла-я ра-бот-ка, — в такт движениям, ритмично приговаривал отец. Сын ему вторил:
— Со-гре-ешь-ся…
— Да не рви, не бери на силу! — поучал отец. — Еще резьбу сорвешь. Ишь, сила!..
Вправду, в тощеньком подростке откуда она, сила, и бралась. Наверное, окреп в этакой вот отцовской науке-практике, да и наследственные клетки-гены.
— Ну, теперь все, порядок, — удовлетворенно говорит отец, проверив еще разок крепление ступицы ко внутреннему колесу. — Давай прогрей двигатель, коль сам согрелся.
Андрей, как десантник по тревоге, в мгновение взбрасывает себя на высоковатое, не под его рост сиденье окончательно обутого, вставшего твердо на все четыре ЗИЛа. Без помех, единым движением запускает двигатель. Тот работает ровно — Андрей при этом вслушивается. Сторожко, будто опять он из автоОТК. Лицо у него сосредоточенное, взрослое.
Мне сразу же представляется та пора, когда Сергеев-старший взбирался радостно и быстро на сиденье старичка ХТЗ.
Вот и прогрет двигатель, вот мы все трое в кабине.
Быстро добираемся до участка, где работает отряд. А он — не работает.
В продрогшем под холодным дождем поле остро пахнет свежесрезанной зеленью: хороши нынче травы, укосны.
На окошенном крае стоит бездеятельно комбайн, тут же — ненагруженные автомашины. Только мы к ним подрулили — сразу вокруг собрался народ.
Лица хмурые:
— Режемся…
Это значит, что колеса силосоуборочного комбайна взрезывают почву, перенасыщенную влагой, — дождит вообще сверх всяких норм.
Можно, махнув рукой, косить дальше. Но прав был мой сосед по районной гостинице: Сергеев сам не позволит и другим повелит — корневую систему многолетних трав не портить, думая об укосах следующих.
— Куда дальше! — слышны голоса. — Да и вечереет…
— Так-так, — Сергеев скороговоркой. — Так. Значит, пусть сюда Дорофеев по-быстрому. Кто первый добежит к весовой, тот и передаст ему.
Я еще в мехмастерских успел повидать машину, на которой работает Дорофеев: она опять-таки не похожа на своих собратьев по серии. Вместо стандартных, в тридцать сантиметров шириной, колес — дорофеевская «обута» в другую резину. Потому что узкое колесо и есть то самое «лезвие», которое вожделенно впивается на ходу во влажную землю, режет ее, портит корневища.
А резина широкая (ее называют арочной), в обхват с хороший бочонок, — вроде бы лыжи для заснеженного пути: комбайн идет ходко и по переувлажненной трассе, не портит многолетних трав.
…Закончилась полевая пятиминутка, нам снова в путь. Это маневр техникой; подобное содержится и в знаменитом ипатовском методе хлебоуборки.
Здесь тактическое обоснование нашего переезда таково: «Ничего, что на переход убежит определенное число минут. Там — почва с песочком, она с утра успела просохнуть, теперь посуше. К закату дело идет? Ничего, ничего. Даже если каждый из нас сделает по одной ездке — приплюсуется сорок тонн силоса. Тоже вес!..»
Все это объяснено мне в кабине. Пока едем, я спрашиваю о лучших в его отряде. Сергеев одной из первых называет фамилию Евпалова. А она мне немного знакома.
Евпалов, Евпалов… Так и есть: в блокноте она появилась, эта фамилия, после встречи в рабочкоме совхоза. Там и поведали вкратце судьбу этого человека.
Его зовут Анатолием. До работы в отряде жизнь вроде бы дала трещину. Разладилась вконец. Пошел по совхозу упрямый слушок, что Анатолий стал куда чаще прежнего заглядывать в рюмку.
Ну, и поехало-пошло: в одном месте не сработался, в другом. Глаза все с краснотцой, голова понурая: «Значит, такой я неприкаянный…» И — опять за нее, за горькую…
Сергеев как-то повстречался с Анатолием. Поговорили. Тот снова свою песню: «Все одно никому я не нужен, никто меня не берет!» — «А если я тебя?..» — «Не дозволит начальство!»
Сергеев пошел в дирекцию. Вроде как на поруки взял? Да нет, совхозное руководство давно присмотрелось к Сергееву: коль он берется за какое-либо дело, то худого от этого никогда нет. Потому ему и тут не возразили.
И Анатолий прижился в отряде. Почувствовав к себе доверие, круто изменил свои прежние повадки: то один из водителей Евпалова к себе зазовет, то другой. Не ханжи, иногда и бутылка на столе появится. Но в тепле, в доме оттаивал постепенно человек, по личным причинам чувствовавший себя до этого одиноким, никому не нужным…
Словом, через год примерно Анатолий Евпалов стал другим человеком. И когда на следующую страду зашла речь в парткоме, кого бы на период заготовки кормов в партгрупорги — Сергеев опять вспомнил человека, опять вроде как размыслил вслух: «А что, если мы комиссаром Толю Евпалова?..»