Мальчик легонечко отталкивал дверь, пробовал магниты, кажется, он был доволен своей работой.
— Нельзя ли вас попросить, — обратился мальчик с изысканной вежливостью, — войти в кабинет, как бы не зная о магнитном устройстве.
Он пропустил меня в коридор, прикрыл дверь. Я постучал. «Войдите!» — крикнул мне. Я распахнул створку и резко захлопнул. Дверь отлетела.
— Слишком резко, — огорчился мальчик. — Магниты на такой удар не рассчитаны.
Пришлось заново сыграть посетителя. На этот раз все получилось нормально.
— Полагаю, Людмила Михайловна останется довольна. — Он уже подметал мусор, принес воду и тряпку, мыл линолеум. — Чисто?
— Замечательно.
— А если бы пришел случайный рабочий? — обсуждал возможные варианты мальчик. — Тут и плати. И убирай. Рабочий бы решил, что уборка не его дело.
— Конечно, — согласился я.
— В том-то и суть! — воскликнул мальчик. — А как вышло? Людмила Михайловна говорит на уроке: «Неужели в классе не найдется юноши, который бы мог починить дверь?!»
— Нашелся, вижу.
Он смутился, опустил глаза:
— Я дома уже делал такое.
Он понес ведро и тряпку, а я остался один в классе. По правде говоря, с химией в школе у меня самого отношения не сложились. Не то что я не успевал, нет, я мог, конечно, выучить формулу, запомнить валентности и нарисовать молекулярное кольцо, но было чувство, которое не проходило. Я верил только в то, что видел, а все эти реакции на доске были для меня чем-то неконкретным, придуманным, что ли, недостоверным. У меня, как теперь говорят, недоставало абстрактного мышления.
Вероятно, поэтому, согласившись написать об учителе, я тут же огорчился, что это учитель химии. По мне ли задача?
Мальчик вернулся в класс, складывал разложенные инструменты. По вежливости и по манере разговора это был начитанный, «гуманитарный» мальчик. Я решил проверить.
— Тебе нравится химия? — осторожно приступил я.
— Это лучший, интереснейший предмет в школе! У Людмилы Михайловны очаровательные уроки!
Он произнес слово, которое скорее подходило к оперной певице, чем к учителю химии. Так мог сказать человек, который, вероятно, решил стать химиком.
— Ты, конечно, пойдешь в технологический или университет?
Он виновато улыбнулся.
— Если честно, я еще не думал, — признался мальчик. — Я еще в восьмом. Но скорее я стану радиоэлектроникой. Или физиком. Или…
Нет, это был не уникальный химик, не единственный в классе, это, видимо, был один из многих. Кстати, мое знакомство с Людмилой Михайловной Смирновой как раз и началось с обычного для нее урока, я пришел в школу и напросился в класс — очередное занятие в десятом.
Урок был как урок. Проходили свойства аминов, четырнадцатый билет. Работали дружно. Никто не смотрел в мою сторону, иногда, когда возникала необходимость, перешептывались друг с другом, шли к доске, отвечали вполне прилично, — обычная деловая атмосфера.
Задержавшийся на дежурстве вошел без стука, сел на свое место, сразу же включился в работу.
Блеска не было, впрочем, если честно, о возможном блеске я подумал только теперь.
Людмила Михайловна — невысокая, подчеркнуто аккуратная, в строгом джинсовом костюме, не менее модная, чем те, кто в этом году собирался кончать школу, расхаживала по классу, поглядывала в тетради, а то останавливалась у доски, делая короткие замечания, комментируя или обобщая.
Нравились слова: «прилично», «сойдет» — в них не было формальной оценочности, была характеристика работы, степень учительского удовлетворения. Ни разу Людмила Михайловна не подошла к журналу, не потребовала дневник, это было, вероятно, неглавным.
Только однажды послышалось в ее голосе недовольство. Девушка торопливо и небрежно нарисовала молекулярное кольцо, надписала группу.
— Перепиши, — потребовала Людмила Михайловна. — Это не ошибка, но некрасиво.
Вначале я решил — замечание случайно, но потом понял — таков принцип, нет, позиция Людмилы Михайловны…
Она работала в Оленегорске, недалеко от Мурманска. Первый завуч — ей везло на хороших людей! — тоже химик, пришла на один из ее уроков и единственно что сказала: «Все у тебя хорошо, но некрасиво». — «Некрасиво?» — «Нет скатерти на столе, далее белого листочка. Ребята ставят пузырьки с растворами как попало. Цвет бутылочек не подобран, а подумай, разве не лучше, если флакон с медным купоросом будет иметь красную головку, щелочь — синюю».
Людмила Михайловна повернулась к шкафу с реактивами, открыла: бутылочки разных цветов стояли рядом — замечательное школьное войско!
— Завуч в Оленегорске была личностью. Преподавала ребятам художественное чтение, руководила самодеятельностью, вот тогда-то я и стала конкретнее понимать, что учитель не просто человек, знающий предмет, учитель — человек, умеющий многое помимо предмета.
Потом эта тема у нас в разговорах с Людмилой Михайловной повторялась, имела свои вариации, становилась то главной, то сопровождающей. Иногда разговор о красоте возникал внезапно, как отступление от другого, не менее важного разговора.
— Такого количества цветов в кабинете химии я еще никогда не видел, — признался я.