И начались удивительные дни! Два разметчика, старый и молодой, вступили между собой в своеобразное соревнование. Старшего догонять было не так-то просто, он то и дело придумывал новые, причем самые неожиданные приспособления, какие-то особенные держатели.
Писарев продолжал учить Сашу, но старался делать так, чтобы сын не приучался пользоваться готовеньким. Пусть больше шевелит мозгами, пусть даже «открывает открытое» — это все равно на пользу!
И в скором времени на разметочных плитах начали появляться приспособления, придуманные Сашей. Но, как Саша ни старался, никак не мог сравняться с отцом. Да и не только ему, но и даже самым опытным разметчикам, таким, как Алексей Шушкин, было не угнаться за ним. Отец держал в уме конфигурации сотен самых разных деталей, помнил неисчислимое количество цифр, которыми обозначались размеры на чертежах, и сам «по мере необходимости» создавал новые и новые разметочные инструменты, о которых никогда ни в каком справочнике не прочтешь.
Иногда прикнопит отец к фанерному щитку кальку, исполосованную вдоль и поперек контурами деталей, озадаченно пожмет плечами: ну и размахнулись, ну и щедрые. Неужели металла не жалко?.. И пойдет рассуждать вслух: мол, если кроить стальной лист вот так, можно дополнительно изыскать металл еще для нескольких деталей. Ты как полагаешь, Саша, получится? А ну прикинь. По-хозяйски приглядись, и решим вместе.
Саша понимает: уж кто-кто, а отец в его совете, конечно, не очень-то нуждается. Понимает, что это всего лишь нехитрый прием, чтобы приучить к постоянному размышлению над любой работой, которую ему поручат. Но Саша виду не подает, что догадывается. Ему это все даже приятно. Приятно, что отец все время думает о нем, старается, чтобы Саша скорее «дорастал» в мастерстве. Чтобы привыкал думать о заводских интересах. Он все чаще примечал: отец ну буквально весь отдался заботам о заводе. Обучал молодых разметчиков, создавал новые точные инструменты, увлекся и стал разрабатывать новую технологию, которая во много раз облегчала труд разметчиков. А потом еще прибавились хлопоты, да какие! Павла Федоровича избрали депутатом от Выборгской стороны в Ленинградский Совет. И теперь ему приходилось думать о многом, что выходило за рамки цеха и завода: о строительстве жилья, озеленении улиц, приходилось разбирать жалобы, принимать участие в судьбах многих дотоле незнакомых ему людей.
Отец и сын… Все более крепкие узы связывали их: они друзья-товарищи, у них одно дело, одна цель. Старший, многоопытный, закаленный в боях и трудах, выводил на широкую дорогу жизни младшего. Он передавал ему свою любовь к партии, воспитавшей его, к Родине, за которую не раз проливал свою кровь, к заводу, с которым навсегда связал свою судьбу… И сын всеми силами старался принять отцовскую эстафету.
И чем пристальнее он присматривался к отцу, тем больше чувствовал его отзывчивость, справедливость. Увидит он, что запарились, скажем, сверловщики, пойдет подсобит. У кого-то в семейных делах осложнения — Павел Федорович поможет, посоветует… Правда, если заметит какой-то непорядок, то, кто бы ни был виноват — сосед ли по цеху или руководители, — вилять не станет, выскажет все напрямик. Видимо, по этой причине неизменно и выбирали отца на всякие общественные посты: в завком, в партбюро, в горсовет.
Саша чувствовал, как с каждым днем он сам рос в глазах товарищей. К нему тоже вскоре начали приходить за советом молодые разметчики, и он, как мог, помогал им. Ведь они были уверены: сын Писарева должен уметь и знать больше других. И ему невольно приходилось держаться на высоте, еще упорнее постигать тайны сложной и тонкой отцовской профессии, следить за самим собой в оба, чтобы никто не мог бросить ему с укоризной: «А ведь ты сын самого Писарева!»
Короче говоря, нелегко, но, однако, и радостно было следовать по отцовским стопам. И он старался следовать. Отец был членом партбюро, а сына избрали комсоргом этого же цеха. Когда-то футбольную команду цеха возглавлял Павел Федорович, теперь — сын. Саша со своей компанией молодых энтузиастов по собственной инициативе расчистил заводскую свалку и оборудовал там спортивную площадку.
Вскоре в цехе появилась доска Почета с первыми ударниками коммунистического труда. Рядом с портретом отца красовался и портрет сына.
Так они работали бок о бок не один год. Старший Писарев гордился сыном, гордился его успехами в профессии. Оба учились на курсах повышения квалификации, хотя, казалось, куда уж дальше учиться Павлу Федоровичу. Тем более, что он сам уже выучил стольких, сам выступал с передачей своего поистине уникального опыта перед лучшими новаторами-разметчиками Ленинграда, читал лекции в Технологическом институте, в Политехническом… Не раз туда за отцом увязывался и сын. В глазах загоралось откровенное чувство гордости и за отца, и за удивительную интересную профессию, которую тот помог ему постичь…
Но вот однажды, это было уже во времена шестой пятилетки, когда они вместе уходили домой после смены, Павел Федорович, взглянув искоса на Сашу, спросил: