— Держись, брат… Мне-то что? Я один. В случае чего и жалеть-то меня, неженатого, особенно некому… Вот только отец…
Павел оставался в Ленинграде, служил зенитчиком, его батарея занимала позиции то в черте города, неподалеку от Исаакиевского собора, то в районе Пулкова. До родного дома рукой подать, а отлучиться нельзя! Только раз в сорок втором отпустили. Положил в вещмешок сухарей, банку тушенки, несколько кусочков сахару. По тем блокадным временам это было богатство неслыханное. Думал побаловать старика отца, для которого и табачку наэкономил. Но «баловать» не довелось. Отца схоронили. Покоится его прах на Пискаревке с тысячами других жертв фашистской блокады…
А друг его Саша Михайлов пал смертью храбрых в боях за освобождение Вены. Об этом зенитчик Павел Писарев узнал, когда лежал в госпитале.
…И вот уже по родной Выборгской стороне шагает на завод имени Ильича демобилизованный солдат Павел Писарев. Останавливается у железных решетчатых ворот и вздыхает. Сколько раз они с Сашей выходили из этих ворот после смены в обнимку, с песнями, мысленно стараясь походить на героев любимого фильма «Юность Максима»… Они ведь тоже были парнями с Выборгской стороны. Были. А теперь вот нет больше друга, его дорогого Саши. Казалось, не годы — десятилетия пробежали с тех пор. Заводская труба, прятавшая свою макушку в облаках, словно стесняясь, когда приходил час дымить, стояла мертвенно-одинокой с огромной щербатой раной от фашистского снаряда.
Павел Федорович молча постоял у заводских ворот, огляделся сиротливо, чувствуя, как щемит сердце. Потом решительно направился к проходной. Но и двух шагов не сделал, как увидел женщину, которая бежала навстречу.
— Юлия!
Женщина замедлила шаги. Остановилась в нерешительности.
— Паша! Неужели и вправду это ты, Паша?
И вдруг, закрыв лицо ладонями, заплакала. Горько. Беззвучно.
Павел Федорович осторожно обнял ее за плечи. У него самого сдавило горло. Насилу сдерживая волнение, проговорил:
— Я все знаю, Юленька, все. А как дети? Сашок? Иринка?
И столько искренней тревоги за ее детей, за детей друга прозвучало в его голосе, столько явной готовности помочь немедленно, сейчас услышала она в каждом его слове, что неожиданно для себя самой быстро пришла в себя. Взглянула в глаза Писареву и благодарно улыбнулась.
— Спасибо тебе, Паша, ты все такой же… Все такой же…
Она хотела еще что-то сказать ему — хорошее, доброе, ласковое, но он перебил ее:
— Ну, не надо раскисать. Жить надо. Вперед смотреть. Рассказывай. Может, чем помогу, так ты не стесняйся… Я опять в свой цех, на прежнюю работу. Руки вот к винтовке так и не привыкли, а по чертежам, по рейсмусу тоскуют. Ну да ладно. Ты помни: если что надо, я всегда рядом…
Начиналась первая послевоенная пятилетка. Завод осваивал новые, особо точные станки, а он, Павел Писарев, был все такой же. В цехе, как и прежде, стоял за разметочной плитой и переносил размеры с хитроумных чертежей на поковки и отливки будущих деталей, решая нелегкие задачи: как из одного и того же количества металла выкроить побольше деталей, как сберечь рабочее время, как выполнить задание с наименьшим числом рабочих рук. Это было и государственной задачей, — ведь после войны почти наполовину были разрушены цеха.
…Если вы перелистаете подшивки газет за те послевоенные годы, то обязательно встретятся вам такие слова: «Герои трудового фронта — герои восстановления народного хозяйства. Вчерашние фронтовики — сегодняшние ударники — продолжатели славных патриотических традиций Советской Родины. Пусть каждый вернувшийся с фронта заменит на трудовом посту и того, кто пал в боях за отечество…»
Писарев был одним из таких тружеников. Он словно чувствовал себя в долгу перед другом, бывало, целыми днями не покидал цеха. Наблюдал, анализировал. Когда пошли для новых шлифовальных станков двухтонные отливки, их ставили с помощью лебедок на плиту только для того, чтобы проверить, соответствует ли отливка чертежу, и наскоро разметить ее лишь для черновой обработки. Затем снова пускали в дело лебедки, поднимали отливку, перетаскивали на станок, а потом снова перетаскивали махину на плиту к Писареву, чтобы окончательно уже все разметить.
Так было заведено. Так было всегда. Так предписывалось по технологии.
А Павел Писарев подумал, подумал и решил, что тут по крайней мере половина работы лишняя. И пошел доказывать свое технологам. Один из них, самый пожилой, поглядел на прыткого разметчика в видавшей виды солдатской гимнастерке и сказал:
— Вы, молодой человек, служили в армии и знаете, как надо выполнять приказания…
— Знаю. И еще я знаю, что никому не возбраняется личная инициатива, если она на пользу…
— Да, конечно, но еще нужно доказать, что на пользу. Весь предыдущий опыт доказывает…
— Вот именно, что предыдущий, а вернее — старый опыт. Так давайте попробуем новый. Я докажу!