И доказал. Настоял, чтобы «в порядке эксперимента» устанавливали тяжелую отливку на разметочную плиту только один раз. После первой разметки ее уже не перевозили с места на место. После черновой обработки на детали, оставшейся на станке, Писарев и производил всю дальнейшую разметку. Теперь на все это тратилось времени вдвое меньше, высвободились такелажники. А разметка получалась несравнимо точней.
Решать задачи «производственные» стало легче. Но все труднее было решать те задачи, которые неотступно задавало собственное сердце. Незаметно шли годы, а он все крепче привязывался к семье погибшего друга. Он приходил к Михайловым наколоть дров, сбегать за врачом или лекарствами, если кто-нибудь заболевал, а то и так, навестить, побаловать чем-нибудь ребятишек, которых любил, как своих.
К этой семье, которую в душе давно уже считал для себя родной, тянуло все сильнее. Он ни о чем не говорил Юлии, Она, как и всегда, была приветливой, сердечной, только чуть-чуть задумчивой. О чем она думала? Им бы поговорить…
И нужное слово было произнесено, — его сказала маленькая Ира, когда Павел Федорович гулял с нею в сквере:
— Папа, — вдруг произнесла девочка, — я хочу к тебе домой…
Так началась у Писарева новая, необычная для него жизнь. Он сразу стал отцом двух детей. И хотел, чтобы они, Ира и Саша, выросли достойными их первого отца, и потому, хотя и усыновил их, решил: фамилию пусть носят того, кто дал им жизнь и свою отдал за них. Над кроватью маленького Саши Писарев повесил портрет Александра Михайлова в военной форме. Пусть его образ дети помнят всю жизнь.
Павел Федорович приходил с завода усталый, но всегда готовый принять на себя даже самые будничные заботы: помочь Юлии по хозяйству, сходить с Ирой к врачу, проследить за Сашиными уроками. Саша взрослел, казалось, не по дням, а по часам. И нередко, вернувшись домой, когда мальчик уже спал крепко после дневной беготни, Павел Федорович подолгу задумчиво стоял возле его кровати, узнавая в ребячьем лице дорогие черты друга.
Поначалу Саша, уже все понимавший, все-таки долго еще не мог назвать Павла Федоровича папой, хотя тот отдавал ему все свое сердце и мальчик это чувствовал. Все боялся и размышлял: а не будет ли это чем-то вроде «измены» тому, чей портрет висел над его кроватью.
Павел Федорович терпеливо ждал… Вскоре в семье появились «общие дети» Писаревых: Верочка, Михаил, Николай… Саша ревниво наблюдал: не отличает ли в чем-то новый глава семьи «своих собственных». Нет, нисколько. Ни в чем. Даже когда Саша был уже почти взрослым, заканчивал школу, Павел Федорович по-прежнему приносил и одаривал конфетами и пирожными и малышей, и его, старшеклассника.
И вот настал день, когда Павел Федорович от одной ничем в других условиях не примечательной фразы, тихо сказанной Сашей, почувствовал себя, как говорится, на седьмом небе:
— Папа, не хочу пирожных… Лучше дай мне, если можно, рубль на кино…
Писарев крепко обнял сына.
А в тот теплый летний день после последних экзаменов в десятилетке, когда самая пора была поговорить с глазу на глаз о будущем сына, он увез его на Карельский перешеек, на рыбалку — в те самые места, где перед войной бывали молодыми Павел и Сашин отец, Павел Федорович уселся на прибрежном камне, обхватив колени руками, и все рассказывал и рассказывал о заводе на их Выборгской стороне, носящем имя Ильича. О том заводе, где они с первым Сашиным отцом росли и стали настоящими рабочими. Увлекаясь, Писарев описывал своих новых друзей по цеху, удивительные станки, на которые уже начинают поступать заказы из-за границы.
— Отец, клюнуло! — тихонько тронул Павла Федоровича за плечо Саша.
Писарев схватился было за удочку, но, увидев лукавые Сашины глаза, вопросительно посмотрел на него.
— Это я к тому, что не надо меня больше агитировать. Я уже все понял.
Вскоре в механическом цехе у Писарева появился новый, очень смышленый ученик, его сын — Саша Михайлов. Ростом выше отца, в плечах пошире. Крутолобый, с черной копной волос, аккуратно зачесанных назад. Было это в самом начале пятой пятилетки. Его разметочную плиту установили рядом с отцовской. Павел Федорович вручил ему угольник, рейсмус, керн, чертилки и стал учить. Глядя на сына, радовался: «Хорош парень!» Но вслух хвалил редко. Остерегался.
Если случалась у парня осечка, никто так сурово не «прочищал ему мозги», как Павел Федорович. Однажды Саша, выслушав очередное наставление, обиделся:
— Даже мастер с меня так не спрашивает…
— А я, дурень ты мой, должен с тебя больше всех на свете спрашивать! Потому что я отец…
Отец…
Саша вспомнил: когда экзаменовали его на первый рабочий разряд, Павел Федорович не находил себе места, перекладывал в шкафчике инструмент, подходил к конторке, где заседала комиссия, снова куда-то уходил…
А вечером в их маленькой квартирке на Выборгской стороне был устроен праздничный ужин: в семье появился еще один рабочий.