Вскоре над плавнями стал растекаться едкий, неприятный запах плавящегося тротила. Мы сидели у костра, напряженно наблюдая, как желтоватая масса медленно тает, превращаясь в густую, темную жидкость. Когда весь тротил расплавился, мы втроем сняли ведро с огня и, наклоняя снаряд вместе с ведром, стали разливать горячую, жидкую взрывчатку по консервным банкам. Остывая на декабрьском ветру, она снова застывала, превращаясь в плотные, тяжелые шашки.
— Ну вот, Ленька, — сказал Свиридов, вытирая пот со лба, когда последняя банка была заполнена. — Теперь у нас есть чем угостить этих «дроздовцев». Заряда хватит, чтобы не только паровоз, но и пару платформ в воздух поднять.
Радость от успеха, однако, была недолгой. Когда мы начали обсуждать, как именно будем подрывать этот заряд с помощью нашей «адской машинки» из телефонного аппарата и лейденской банки, выяснилась неприятная деталь.
— Понимаешь, Ленька, — сказал Свиридов, почесывая в затылке, — тротил этот… он просто так от искры не взорвется. Это взрывчатка инертная, ей нужен сильный начальный импульс. Ну, то есть, нужен капсюль-детонатор, начиненный чем-то более чувствительным, например, гремучей ртутью. А у нас такого нет!
Я похолодел. Значит, все наши усилия были напрасны? Наша мощная искра не сможет поджечь тротил?
— А… а порох? — спросил я с надеждой. — Если пороховым зарядом сработать, как детонатором?
— Порохом — да! — кивнул Свиридов. — Если его будет достаточно много, и он будет плотно упакован, то от его взрыва может сдетонировать и тротил. Но нужен хороший пороховой заряд, плотно утрамбованный в прочную замкнутую оболочку!
Стали чесать репы, придумывая, что бы такое соорудить. И тут я вспомнил про еще один свой «трофей». Маленькую, плоскую металлическую фляжку, которую я снял с убитого мною сотника-григорьевца. Она так и валялась у меня в тайнике, без дела. Фляжка была прочная, герметично закрывалась. По крайней мере, горилка сотника плескалась там в целости и сохранности! А если набить ее порохом…
— Иван Евграфович, — сказал я, — кажется, я знаю, что нам нужно. У меня есть фляжка. Металлическая, плоская. Если ее набить порохом, получится хороший заряд. А поджечь порох наша искра сможет, мы же проверяли!
Свиридов задумался.
— Фляжка? Железная? То, что надо! Да, это сойдёт за детонатор. Только где взять столько пороха, чтобы набить ее до отказа?
Этот вопрос тоже нашел свое решение. Свиридов принес на следующую ночь целый мешок винтовочных патронов — несколько сотен штук.
— Вот, — сказал он. — Подпольщики помогли. Пули нам ни к чему, а вот порох из гильз — самое то!
И мы принялись за кропотливую работу. Сидя при свете сальной свечи, мы с Костиком, Гнаткой и Свиридовым несколько часов подряд выкручивали пули из патронов и аккуратно высыпали бурый, зернистый порох в мою трофейную фляжку. Работа была нудной, но мы трудились с усердием, понимая важность момента. К утру фляжка была набита доверху. Наш самодельный детонатор был готов.
Теперь оставалось выбрать место для диверсии. Мы долго изучали окрестности Каменского; и, наконец, наш выбор пал на участок железнодорожного пути в нескольких верстах от города, где линия делала крутой поворот, проходя прямо по кромке крутого берега Днепра. Если пустить поезд под откос здесь, он наверняка перевернется, и улетит, возможно, до самых плавней, а то и до воды. Несомненно, ущерб будет чудовищен, и этот бронепоезд выйдет из игры до самого конца войны. А в том, что конец ее близок, мы не сомневались. Морозными зимними ночами до Каменского уже доносился грохот артиллерийской канонады. Красные наступали стремительно; я, привыкший на СВО совсем к другим темпам, мог только позавидовать им.
Следующей ночью мы втроем — я, Свиридов и Пётр Остапенко — отправились на место. С собой несли лопаты, банки с тротилом, наш самодельный детонатор, телефонный аппарат, лейденскую банку и моток провода.
Работа была тяжелой и опасной. Нужно было незаметно подобраться к насыпи, выкопать яму под рельсом, заложить туда заряд и детонатор, а потом так же незаметно протянуть провода к укрытию, откуда можно было бы произвести взрыв. Мы трудились в полной темноте, опасаясь каждого шороха. Луна, к счастью, опять скрылась за тучи
— Не бывает тут разъездов? — спросил Остапенко у Свиридова, упрямо махавшего киркой.
— Да бис его знает! — тяжело дыша, откликнулся он.
— Если что, тикайте в плавни! — посоветовал я.
Вдруг впереди раздался гул и свисток паровоза.
— Бежим! — закричал Свиридов, и мы бросились с косогора, укрываясь за кустарником.
Электрический прожектор разрезал тьму, и мимо нас прогрохотал по рельсам курьерский поезд.
— Тьфу, напугал! — выругался Свиридов, с трудом поднимаясь с припорошенной снегом земли.
Когда заряд был заложен, встал вопрос о маскировке провода. Черный, изолированный провод был хорошо заметен на фоне светлой щебенки насыпи и покрытой инеем сухой травы.
— Закопать его надо, — прошептал Остапенко. — Хотя бы неглубоко!
— Да где ж тут копать, в щебенке-то? — возразил Свиридов. — Да и времени нет. Уж скоро рассвет!
