Как обычно, нереальные планы хлебозаготовок по большей части не выполнялись, и «ответственные товарищи» активно начинали искать виноватого. Везде они видели «кулацкий саботаж», «перегибы на местах», «трудности роста»; и все (или почти все) они видели панацею в быстрой и жесткой коллективизации. Я же видел за цифрами вывезенного зерна тени исхудавших деревень, тени будущего голода, который я поклялся себе, если не предотвратить, хотя бы смягчить. Однако сказать об этом открыто, означало тут же причислить себя к правым уклонистам. В то же время, лезть в свару мне совершенно не хотелось: сельское хозяйство в нашей стране никогда не было источником высоких достижений. Оставалось наблюдать со стороны, прислушиваясь к шуму бюрократических схваток, и пытаясь точечным воздействием оттолкнуть ситуацию от края пропасти.
А схватки были нешуточными: шла борьба за контроль над колхозным строительством, а значит, и над потоком зерна. Наркомат земледелия, где сидели старые «аграрники», бился с промышленными секторами ВСНХ, как два бульдога под ковром. Первые понимали необходимость насыщения села тракторами и сеялками, пытались подмять этот процесс под себя, но совершенно не разбирались в их производстве. Другие, курировавшие заводы, строили планы по выпуску, но не желали вникать в нужды села, отмахиваясь от них, как от назойливой мухи. Короче, между ведомствами шли трения, и мой ЭНИМС оказался прямо в эпицентре одной из таких разборок. Институт проектировал станки, заводы по нашим чертежам их построили, а на выходе получили моторы и детали для тех самых тракторов, вокруг которых ломались копья.
И вот однажды, в тусклый декабрьский день, прямо в здании ЦК ко мне подошел посланец «промышленников». Звали его Петр Анисимович Орлов, один из заместителей наркома тяжелой промышленности. Сухощавый, с цепким, быстрым взглядом и пальцами, с навсегда въевшийся в них табачной желтизной. Он не стал ходить вокруг да около: предложив отойти в дальний угол коридора, завел там «разговор по существу».
— Слушай, Брежнев, — без обиняков начал он, понизив голос. — Видим мы твою работу по ЭНИМСу. Ничего не скажу — дело делаешь, толково у вас выходит! Агрегатные станки — это интересно. Но это хорошо подходит для гигантов, для «Красного пролетария», для ХПЗ. А в деревне что?
Он выдержал паузу, позволив мне самому ответить на риторический вопрос.
— В деревне мастерские МТС, — ответил я ровно. — Где один трактор на три деревни, и тот чинят кувалдой да молитвой.
Орлов одобряюще хмыкнул.
— Вот именно. Молитвой. А нам уже Наркомат земледелия все уши прожужжал: давай технику. А какую? Станки в первую очередь на заводы идут, Как ее на месте обслуживать? У них в голове — пашня да навоз, а не технология ремонта. Они план по хлебу завалят, а кивать будут на нас — промышленность, мол, не снабдила средствами для ремонта, не дала запчастей. Классика!
Слушая все это, я невольно хмурился. То, о чем говорил Орлов, смело можно было назвать одной из родовых травм советской деревни. Суть ее проста и сложна одновременно: ЦК требует от заводов выполнять и перевыполнять план по тракторам. На них идет основное внимание, а про запчасти попросту забывают. И когда в результате варварской эксплуатации огромная масса техники (иногда — половина наличного парка) выходит из строя, вдруг все вспоминают, что нет запчастей, чтобы ее ремонтировать! Определенным выходом мог бы быть собственный станочный парк МТС, где могли бы оперативно выточить нужные детали. А станков тоже нет — они идут на большие заводы. Замкнутый круг…
— У тебя голова варит в нужную сторону, — продолжал Орлов. — Мы тут посовещались с товарищами… Нам нужно наладить не просто вал выпуска тракторов, нам надо отладить систему их эксплуатации, чтобы в каждой МТС имелась хорошо укомплектованная реммастерская. А для этого нужны не сложные, специализированные на массовое производство агрегатные станки, а серия недорогих и надежных универсальных: токарный, фрезерный, сверлильный. Простых, чтобы их мог освоить вчерашний пахарь после трехмесячных курсов, и чтобы запчасти к ним были взаимозаменяемы. Понимаешь? Целая гамма станков для села!
— Понимаю, — откликнулся я. — Задача для ЭНИМСа вполне посильная. Даже интересно будет взяться!
— Вот! — глаза Орлова блеснули. — Мы даем тебе все, что нужно: фонды, ресурсы, все что потребуется. Ты разработаешь эту линейку станков, наладишь выпуск. Мы насытим ими МТС, отчитаемся о создании ремонтной базы в масштабах страны. Все в выигрыше. Отчетность у нас будет железная, а «земельщики» уже не смогут на нас всех собак вешать.
Он снова замолчал, подошел поближе.
— Но есть и для тебя интерес, Леонид Ильич, — впервые он назвал меня по имени-отчеству, и это прозвучало весомо. — Человеку с таким государственным подходом, с таким пониманием связи промышленности и села нечего терять время в Оргбюро, среди технических документов. Твои идеи должны звучать выше. Их должен слышать… Сам.
Он не назвал имя, но мы оба поняли, о ком речь.
