Открытое, взломанное беглянками окно вагона хлопало железной рамой на каждом стыке, но никто из вынужденных пассажиров «рабского эшелона» не пытался его вернуть в первоначальное положение. Это узкое отверстие напоминало о свободе, раскинувшейся во всю ширь и мощь по обе стороны железнодорожного полотна до горизонта, за который уже спускалось усталое за день светило. Всем хотелось есть, дети просились в туалет, и матери по очереди подводили их к тем самым отверстиям по углам вагона, что вызвали всеобщее любопытство при погрузке. Кто-то быстро справлялся с естественной потребностью, но для девочек это было чрезвычайно сложно. Хотя после повального раздевания, медицинского осмотра в «пересылочном лагере» стыд и смущение отошли на задний план, уступив место простому животному страху, справлять нужду в присутствии хоть и маленьких мальчиков они по-прежнему стеснялись.
Лёнька, видя сквозь мутный полумрак напряженные лица девочек, отвернулся и даже закрыл уши. Под убаюкивающий стук колес, чтобы отвлечься, он начал считать. Он очень любил цифры и особенно устный счет. Без труда умножая, складывая, деля и вычитая в уме двух– и даже трехзначные числа, он снискал прочное уважение учителей своей школы и класса, а также признание своего таланта среди однокашников. Ему казалось, что нет ничего проще, чем легко жонглировать и оперировать числами, ведь они были совершенно понятными для него объектами, очень гармоничными, четкими и точными. Отличные отметки по арифметике и математике были вполне заслуженными и объективно отражали интерес и любовь мальчишки к точным наукам. Он запомнил слова своего учителя, который не только восхищался даром мальчика совершать в уме моментальные сложные вычисления, но и давал ему задачи повышенной сложности из задачника старших классов.
Однажды математик, похвалив Лёньку, заметил:
– Твои способности, парень, лучшее доказательство того, что точные науки помогают развивать мозговые извилины! Математика и устный счет – это гимнастика для ума. Посмотри, ты же пришел в класс и не мог два плюс два сложить. А сейчас такие цепочки перекладываешь. Гений! А гений – это кто?
– Ну-у-у, такой очень умный человек… – неуверенно отвечал Лёнька, не понимавший половину из того, что излагал учитель.
– Ха-ха. Умный? Не просто умный, а одаренный. Но настоящий гений – это десять процентов врожденного дара и девяносто процентов труда! – резюмировал наставник.
– Сто! – кивнул Лёнька.
– Что «сто»? – удивленно переспросил учитель.
– Сто. Десять процентов и девяносто будет сто, – сосчитал парень. В тот момент он заканчивал только первое полугодие первого класса, но не упускал малейшей возможности что-нибудь сосчитать.
– Да-да, именно. Вот это и есть настоящий гений.
Эти разговоры всплывали в памяти как нечто давно прошедшее, из далекой реальности, оставшееся лишь в виде обрывков теней, образов и сюжетов. Лёнька дремал под однообразный стук колес, которые выбивали странный чужой мотив. Это он слышал отчетливо. Если советский вагон, который привез их в «переселенческий лагерь», выстукивал: «Тук! Тук-тук! Тук! Тук-тук!», то этот, немецкий, выбивал совершенно другой такт: «Туки-тук, тук! Туки-тук, тук! Туки-тук, тук!» Даже в этом незатейливом перестуке слышались чужие, непонятные и даже враждебные нотки. Он поежился и принялся отсчитывать эти чужие «туки». Он никогда не мог досчитать больше чем до восьми тысяч ста двадцати четырех. Начинал, считал и никак не мог дойти хотя бы до десяти тысяч. Он запустил отсчет снова и по мере роста чисел погружался в глубокий сон странника, затерявшегося в мире теней и воспоминаний.
Неожиданно поезд заскрежетал всеми колесами, буксами, сцепками и буферами, дернулся и застыл. Люди просыпались и в недоумении прислушивались к доносившимся снаружи выкрикам и отдельным словам. Немцы отдавали какие-то команды. Вслед за этим двери загремели и раздвинулись. Ночная прохлада моментально ворвалась в темный душный вагон и разбудила оставшихся пассажиров. Возле дверей двое немцев, подсвечивая фонариками, указывали куда-то в сторону и командовали:
– Выходить по два. Ходить туалет. Туда! Получать еда и вода. Садить обратно в вагон. Сидеть тихо. Если бежать один – всех расстрелять! Если шуметь – стрелять! Ферштейн?
Женщины поняли из этого странного объяснения, что на санитарной остановке надо сходить в туалет. После чего подойти и получить какую-то еду и воду и быстро вернуться в свой вагон. Если кто-то побежит, то убьют. То же самое, если кто-то начнет бунтовать. Хотя из тех, кто был способен на какие-либо протест и возмущение, уже никого не осталось. Они начали потихоньку выбираться из вагонов и цепочкой потянулись к темным строениям в сотне метров от дороги. Осмотревшись, они поняли, что находятся на подъезде к какой-то большой станции, скорее всего, на запасных путях, куда поставили поезд.
