– Ой… это чой-то тут попалось? – обескураженно вопрошала бабка, разглядывая обломок ракушки, неведомым образом залетевший в Лёнькино жаркое. Мальчишка, увидав эту неожиданную находку, попятился прочь от места обеда. А бабка развивала свои подозрения:
– Это ж чо? Это, кажись, ракуха. Откудай-то она взялась в грибах-то? Лёнь, это ты чегой-то добавил сюда… – Внезапно она отшатнулась от находки и глянула под ноги.
В этот момент она дошла до места, где мальчишка, как ему казалось, аккуратно сложил все очищенные от содержимого беззубок ракушки, из которых потом планировал сложить либо мозаику, либо наделать ложек, вставив их в расщепленные с одной стороны палочки, как показывал отец. Они предательски хрустнули под ее ногой. Бабка наклонилась, подняла одну, вторую и отбросила с воплем сковороду:
– Ах! Ох! Ух ты ж! Паразит! Лёнька, ты ж свинячий сын! Ты что ж, нас потравить решил, паршивый пёс?! Прохор! Прохор Михалыч, ты ж погляди, чего он удумал!
– Чего расшумелась, теть Фрось? – ворчливо отозвался командир, только удобно пристроившийся на мшистом холмике в тени огромной ели отдохнуть и обдумать свои партизанско-командирские планы. Он недовольно приподнялся и сдвинул кепку на затылок. Бабка уже подскочила к нему и под самый нос протягивала раковины беззубок. Она махала ими и, все набирая обороты, шумела:
– Ох же, гаденыш, чо удумал… потравил нас всех… лягухами накормил, злыдень клятый! Чтоб ты пропал! Гляди! Гляди, вот они отсель выковырнутые. Он их наловил на пруду-то и нам изжарил. Да ишо наврал, что грибов боровиков набрал. Где ж они, боровики-то, нонче? А? Где, я спрашиваю?!
– Ничего я не врал! – из-за кустов отозвался Лёнька, благоразумно не приближаясь к ругающейся тетке Фроське.
– Ах ты ж, мерзавец, а ну иди, вихры тебе пообдеру! Чтоб тебе ни дна ни покрышки! Убивец! Выдрать его, изверга, надо, Проша. Прям энтой сковородой отходить по башке его вреднючей! – верещала бабка, размахивая ракушками.
– Ну-ну, успокойся, Ефросинья. Не надо никого драть и тем паче сковородой бить! Остынь! Щас разберемся. А ну-ка, Лёнька, ходь сюды. Давай-давай! Набедокурил? Будь мужиком – отвечай!
– А драть не будешь?
– Слово командира. Не буду. Только судить.
– А это как «судить»? – осторожно поинтересовался парень.
– Ну, сейчас послушаем всех, тебя, тетку Фроську, Марусю, остальных и решим все вместе, наказать тебя али… – Чего «али», он и сам не знал, а потому решил просто послушать мальчишку о том, как его угораздило нажарить этих улиток или лягушек, не поймешь сразу, кто они такие и есть.
Лёнька вылез из куста и опасливо, бочком приблизился к командиру, сделавшему решительный останавливающий жест бабке Фросе. Она, увидав парня, чуть не вцепилась в его лохматую белобрысую голову. Но Прохор показал пальцем по другую сторону от себя, где не было женщины, место для мальчишки:
– Сюда иди. Эй, народ! Подходите, суд будем вершить! – выкрикнул он в сторону домика, возле которого играли девчонки и о чем-то болтали Петька с Иваном.
Все подошли к командиру. Он вкратце объяснил сложившуюся ситуацию, в которой вкусное, не будем отрицать, блюдо, приготовленное партизаном Лёнькой, оказалось вовсе не грибами, а прямо-таки наоборот: не то улитками, не то лягушками. Хорошо, что не пиявками!
По мере его повествования лица слушателей менялись разнообразно и иногда противоположно. Сперва лицо кузнечихи Маруси Вороновой вытянулось и побледнело, а Иван, наоборот, порозовел, захохотал и весело хлопнул себя по животу. Петька и вовсе ухмыльнулся и равнодушно ковырялся веточкой в зубах, а старшая дочь кузнечихи Ольга стремительно отбежала от остальных, и по звукам стало понятно, что ее вытошнило.
Прохор Михалыч закончил свой краткий рассказ и перешел к главному:
– Вот теперь нам и предстоит решить, что делать с партизаном Лёнькой за его проступок.
– Хм. А какой такой проступок? Я вот, например, считаю, что его надо отметить. Как находчивого и добычливого члена отряда. Если б не он, мы б сегодня лапу сосали, что твой медведь. Мы с пацанами и раньше этих ракушек собирали и жарили у себя в деревне. И ничо. Все живы-здоровы. – вдруг выступил защитником Ваня Бацуев.
– Ежели хотите знать, во Франции вообще эти ракушки едят. Да еще и сырыми! Их там вустрицы зовут. Я точно знаю, – выпятив грудь, поддержал его Петька-боцман. Он и впрямь слыхал от товарищей, которые когда-то ходили и в загранплавание, о таком деликатесе.
– А ты, небось, сам, что ли, ел-то? – огрызнулась Фроська.
– Сам не сам, а мужики ели. Да и сегодня не жалуюсь! Вполне сносная жратва была. Я б еще съел дюжину этих грибочков-вустричочков! Ха-ха! Да, кстати, французы и лягух едят за обе щеки! Это уж точно мужики подтверждали. Их даже так и зовут этих французцов – «лягушатники»! Вот так-то!
– Ой, господи! – всплеснула руками Маруся Воронова. Она ничего не могла сказать, потому что хоть и поела с аппетитом, думая про белые грибы, но одна мысль о том, что внутри в желудке теперь плавают непонятные лягушки-улитки-ракушки, приводила ее нежное существо в дрожь, и муторное чувство требовало вырваться наружу.
