Путь до дома занял около двух часов. По Лёнькиным подсчетам, который ориентировался в лесу лучше, чем в своей родной хате, оставалось около версты до первой деревенской околицы, как вдруг впереди что-то громко хрустнуло. Его чуткое ухо, натренерованное вместе с отцом на долгих лесных охотах, учуяло этот характерный треск, который издает живое существо, продирающееся сквозь кустарник. Скорее всего, это был человек, а может быть, и не один. Он остановился и схватил за рубашку Ваньку. Прижал к губам палец, показывая: «Тихо!» Иван остановился и испуганно озирался, доставая трясущейся рукой припрятанный нож. Треск раздался ближе. Парни присели и судорожно решали: бежать прочь от этой неожиданной встречи или дождаться появления автора этого шума. Еще и еще раз затрещали ветки ивняка, и из-за куста возникла огромная черная голова с короной.
– Сохатый! – одними губами восторженно прошептал Лёнька.
Такой большой лопаты рогов он не видел никогда, хотя отец за сезон добывал не одного и не двух лосей, а иногда вместе с заезжими охотниками и по три за день загонов. И хотя Лёнька в ту пору был еще совсем мал, он запомнил эти чудовищно больших размеров туши. Голова, рога, копыта. Одна туша лося могла прокормить крестьянскую семью в течение всей зимы. Однако добыть его было чрезвычайно сложно и без опытного охотоведа, как дед Павлик, в здешних местах почти нереально. Тем более что лось хоть и водился вдоволь в этих краях, но держался он ближе к Бездону, легко проходя по топким местам и трясинам, куда человек не мог попасть ни при каких обстоятельствах. И вот тебе такая удача! Сам царь леса горбатый и бородатый бык-семилеток вышел на парней и теперь, задумчиво пожевывая ободранную ивовую ветку, глядел на них черными блестящими глазищами.
Иван наконец достал свое оружие и вытянул вперед, показывая готовность к атаке или обороне, чего – он сам еще не решил. Стараясь не двигаться, он прошептал Лёньке:
– Ну что? Нападаем? Возьмем его? Котлет наделаем!
– Шшш! Ты чо?! Ополоумел? Он из нас сам сейчас котлет понаделает! – одернул его младший напарник.
Опытный охотник, несмотря на свой совсем юный возраст, он прекрасно знал, насколько силен, могуч и яростен может быть бык. Особенно в конце лета, когда начинается гон и сохатый богатырь становится непредсказуем и смертельно опасен. Тут даже медведь, не имеющий врагов в лесу, старается обходить стороной такого самца-великана. Единственный способ разойтись по-мирному – это подать негромкий звук, не пугая и не угрожая, а как бы обозначая свое присутствие. Лёнька слегка чмокнул губами, как будто он подзывал лошадь или корову. Лось-гигант помотал головой то ли в ответ, то ли отгоняя назойливых мух. Нагнул морду, показав частокол своих опасных пик-рогов, и… исчез за кустом. Он растворился так тихо и плавно, что партизаны продолжали зачарованно стоять в полуприседе, наблюдая за колышущимися ветками. Где-то далеко по ходу движения лося хрустнула ветка, дав прощальный сигнал встреченным пацанам.
Лёнька выпрямился на затекших от напряжения ногах, втянул ноздрями воздух и слегка тряхнул за плечо продолжавшего приседать напарника:
– Пошли, Вань! Вон уже дымом тянет из деревни. Рядом мы.
Найти оставшийся путь в родную деревню было легко, так как через пару минут ходьбы не только отчетливый запах гари, но и тонкий столбик серого дыма, поднимавшийся к небу, точно указывал направление и цель их путешествия. Они не знали, что утром немецкий патруль зашел в опустевшую конюшню в поисках побитого ими накануне конюха, не желавшего отдавать последнюю оставшуюся в его ведении старую белолобую клячу Ласточку, и, не найдя его, наведались к нему домой. Не обнаружив конюха и там, ругаясь и грозясь расправой строптивцу, обозленные фашисты с досады сожгли его дом. Конюшню пока решили не подвергать «аутодафе», так как считали ее собственностью Германии, реквизированной вместе с оставшейся лошадью. Родных у хромого Прохора не осталось, а потому и сообщать ни о нем самом, ни о сожженной хате было некому. Наказывать за его побег тоже было больше некого, поэтому оккупанты успокоились и отправились в комендатуру подкрепиться. Оттуда уже раздавались звуки губной гармошки.
Мальчишки выбрались на окраину леса и залегли в высокой траве, наблюдая за ближайшими домами. Если бы не чуждые русскому уху переливы губной гармоники, разносившиеся редкими порывами летнего ветерка, деревушка, казалось, жила своей обычной жизнью. Где-то надрывно кричал петух, квохтала несушка, сообщая о снесенном яйце, мычала корова, лениво тявкала у кого-то во дворе псина. Какой-то хозяйственный крестьянин тяпал топором, раскалывая дрова. Мирные обыденные деревенские звуки. Ни грохота пушек, ни свиста пуль, ни взрывов, ни передвижения войск – ничто не напоминало о том, что где-то совсем рядом идет самая страшная и кровопролитная война за всю историю человечества. Парни огляделись, и Лёнька зашептал:
– Слышь, Вань, вроде спокойно все вокруг. Давай сгоняем по-быстрому по домам. Может, скорее управимся да вернемся засветло?
