– Ага? Спокойно… а дым от хаты тянет? Это ж кого-то подпалили. Может, там облава какая-нибудь идет. Нельзя нам в деревню соваться. Командир сказал, чтоб ночь ждали. Давай отползем к лесу и выспимся? А то я всю ночь бродил. – Он зевнул, подтверждая свое предложение.
Лёнька выдернул травинку с метелочкой на конце и грыз ее сладко-кислый кончик, о чем-то напряженно размышляя. Иван, не дождавшись ответа, прикрыл глаза и потянулся. Сладкая дрема наваливалась все сильнее на его измотанный организм и требовала капитального отдыха. Нежный шепот листьев, сладкий аромат травы, теплое ласковое солнце… Через минуту Ваня Бацуев посапывал, раскинувшись в высокой мягкой траве. О его товарище напоминали только оставленная им ореховая палка и слегка примятые одуванчики со сбитыми пушинками, разлетевшимися по всей опушке леса.
Лёнька пробирался к своему дому. К сожалению, они с Иваном вышли из леса с восточной стороны деревеньки, а их хата находилась на севере. Приходилось крадучись, а где-то и ползком преодолевать огород за огородом. Вот уже и дом Полевых. У них в огороде всегда богато было: и бураки, и огурцы, и морковь сладчайшая, и картоха с кулак. Даже капуста росла размером с ведро. Лёнька проскользнул меж двух жердин сквозь ограду и пополз вдоль грядки с огурцами, на ходу срывая зеленые плоды и засовывая их под рубаху. Чтоб не выпал ни один овощ, он стянул ее концы внизу узлом на пузе, как обычно делали при воровстве соседских яблок. В такой рубашечный мешок влезало до двух пудов плодов. Он так увлекся, что чуть не натолкнулся на две худые загорелые ноги, принадлежавшие стоящей к нему спиной Таньке. Он полз так тихо, что девочка не услышала его и продолжала смотреть на валивший от сгоревшего дома Гольтяпа, как звали его в деревне, серый клубящийся дым. Лёнька поднял голову и тихонько свистнул:
– Фьють!
Танька обернулась и, увидав распластавшегося на земле мальчишку, взвизгнула, подскочив так, будто к ней подобралась змея. Лёнька зашипел на нее:
– Шшшшш! Тихххо ты!
– Ой! Лёня, это ты? Тебя ж убили. Мамка твоя плачет третий день. Из сарая не выходит. Совсем плохая. А ты откуда? А у нас немцы в хате. К нам нельзя, – затараторила она, понижая голос, и вконец перешла на боязливый шепот, понимая, какой опасности подвергается всеми уже похороненный и внезапно воскресший мальчишка. Она была рада и напугана его появлением одновременно.
– Немцев много?
– Пять человек. Всю хату заняли. Какую-то бандуру поставили с антеннами длинными. Нас с мамкой и бабой Люсей в хлев выгнали. Только убираться и готовить еду им заставляют в доме. А так теперь в сарае живем с курами. Корову и свинью забрали. Увезли вчера куда-то. Со всей деревни собрали всю животину. И на машину загрузили. Говорят, что их Гитлеру отвезут. Во какой он ненасытный, гад! А картоху, морковь да зелень оставили. Говорят, чтоб растили. А еще дом дядьки Гольтяпа, конюха, сегодня утром рано спалили. Искали его, бегали с ранья самого и потом подожгли. Лёнь, а ты насовсем или как?
– Я по делу, Танюх. Мне нужно собрать еды для наших. Там в лесу мы отряд создаем, понимаешь? Дядька Гольтяп, ну то есть Прохор Михалыч, теперь у нас командир, – продолжал объяснять Лёнька, прижимаясь к земле, чтобы остаться незамеченным. Встреча с немцами, а особенно с теми странными высокими белобрысыми солдатами, что погубили его пчел и потом палили ему вслед, совсем не входила в его планы. Он обязан был выполнить приказ командира: собрать еды и принести в лес. Отряд должен быть накормлен. Он сделал жест Таньке: – Тань, присядь!
Она послушно села на корточки рядом с ним. Он посмотрел на нее и вдруг вспомнил, как совсем недавно они вместе блаженствовали в свежесмётанном стоге сена и рассуждали о будущем… Где теперь это будущее и каким оно будет? И наступит ли оно вообще? Он зашептал:
– Тань, мне надо еды собрать для наших. Я должен в лес отнести ее до ночи. Поможешь мне?
– Конечно, Лёнь. А что надо-то?
– Давай мешки сперва. Надергаем морковок штук двадцать, потом еще огурцов. Вот я тут надрал уже. И картошки надо. Хлеба бы хоть одну булку. А лучше две. А то там голодно. Еды нет.
– Слышь, Лёнь, а можно я у мамки спрошу? А то за хлеб, боюсь, заругает. А огурцы и морковку рви, не жалко.
– Погоди, мамке не говори пока ничего. Давай мешки.
Таня побежала к сараю и через минуту вынесла оттуда два пустых мешка. Никто пока не появился ни в огороде, ни возле дома. Лёньке это было на руку. Он быстро переложил уже собранные в рубаху огурцы в мешок и с Танькиной помощью набил второй морковью, молодой свеклой и репой. Получились два увесистые куля килограмм по пятнадцать каждый. Вместе с Танькой, которая хотя кряхтела, но при этом не умолкала ни на секунду, дотащили их до забора и протолкнули между жердей. Лёнька тяжело выдохнул, вытер капли пота со лба и, улыбнувшись, подмигнул Таньке:
– Слышь, невеста? Спасибо тебе! От всего нашего партизанского отряда спасибо! Теперь мы заживем.
