Вслед за женщинами пошли и дети. Девочки, потупив глаза и краснея, не смели взглянуть на мальчиков и даже друг на друга. Унизительная процедура длилась целый час, а может, и дольше. Каждому осмотренному ставился чернильный штамп на руку. Без такого штампа в последующем не выдавали личный номер и новые документы. Бюрократический конвейер работал исправно. После получения метки надо было идти в душевую, а после помывки получать номер с жетоном на шею и новую одежду.
Уже большинство пленников прошли через осмотр и получили свои чернильные метки, а Акулина продолжала оставаться на месте, пытаясь хоть как-то привести в чувство сына, которого успела быстро раздеть, чтоб он не выделялся среди голых узников. Лёнька пытался под уговоры матери открыть глаза и даже подняться, но, видимо, от сильного удара дубинкой он получил сотрясение мозга, так что не мог встать. Голова гудела, как чугунный рельс, в который бьют при пожаре и чей звон и гул разносятся по всей округе. Мальчишку мутило и тошнило, ссадина болезненно ныла, мысли путались и скакали, как белки весной в поисках пропитания. Он с большим трудом разлепил запекшиеся губы:
– Ма-а-а…
– Ой, сыночка. Очнись. Очнись! Надо встать и подойти к забору. Там осмотрят и отпустят, – торопливо объясняла мать.
– К забору… отпустят… А? А почему… ты голая? Почему я? Почему все голые? Ма-а-ам!!! – закричал от неожиданности, оглядев всех и себя, Лёнька. От этой шокирующей новости он встрепенулся и, казалось, пришел в себя. Но тут же вновь обмяк и закрыл глаза. Сознание вновь ускользало от раненого мальчика.
– Люда! Люська! Помоги мне. Прошу тебя! – взмолилась мать, увидав мелькнувшую впереди Людку-Люську, которая распределяла подходивших к забору баб и ребятишек. Она ловко руководила этими людскими потоками, хотя сама тоже стояла абсолютно нагая, не стесняясь выпучивших глаза полицаев и постепенно прибившихся к ним нескольких усташей.
Людмила услыхала голос новой знакомой и, качая головой, подошла к ней:
– Ай, нехорошо, очень нехорошо. Надо идти на осмотр. Оставь его! Сама подойди. Давай-давай!
Акулина положила сына на брошенные вещи и прикрыла сверху какой-то рубахой. Все пожитки люди побросали там же, где сидели, так как им объявили, что вещи будут выданы заново после осмотра и помывки. Действительно, невдалеке от их загона на территории лагеря виднелось что-то типа летней душевой с подвешенными и разветвленными водопроводными трубами на сотню человек. Голых женщин и детей после осмотра и штамповки прогоняли в душевую. Акулина подошла к забору и выполнила все приказы осматривающей низкорослой немки-врача. Та удовлетворенно кивнула, а затем воскликнула:
– Гуд! Отходи! Эй, а твой сын? Киндер? Где киндер?
Оказалось, эти внимательные глаза не только осматривали пленных, но и замечали, кто с кем находится. Повисла жуткая пауза. В этот момент раздался громкий возглас Люськи:
– Эй! Мужики! А ну смотри на то, чего не видали никогда!
И она, крупная, рыхлая, белотелая, вдруг подпрыгнула и сделала колесо. Да так ловко, что даже немки удивленно зацокали языком:
– Оу! Фантастиш!
А стоявшие поодаль полицаи от увиденного кульбита голой Людки восхищенно засвистели и заулюлюкали. Люськин фокус помог Акулине быстро отскочить назад и, прижав к себе сына, пронести его вперед, смешавшись с толпой уже отмеченных женщин, бредущих на помывку, пересчет и одевание. Правда, у него не было отметки, но мать, не растерявшись, быстро приложила свою чернильную метку к его руке и размазала. Получилось вроде как смазанный значок. «В любом случае при помывке чернила могли поплыть», – подумала мать и решила в случае чего так и объяснять. Сзади их догнала Люська:
– Молодец! Сообразила, значит, выживешь. Погляди-ка, вон как меня провожают аплодисментами. Хе-хе-хе!
Ей вслед действительно неслись свист, окрики и пошлые шутки полицаев и надзирателей-хорватов, которых во время осмотра не допускали к заключенным, так как немцы считали это именно своей важной задачей – обследование будущих рабов «Великой Германии». К хорватам-охранникам и надсмотрщикам у них было весьма прохладное и даже надменно-презрительное отношение. Все они, по мнению главных теоретиков Третьего рейха, тоже относились к категории «унтерменшей», то есть «недочеловеков». Хотя им и разрешалось носить форму, свободно передвигаться, даже выполнять отдельные поручения немецкого командования, настоящие арийцы не могли позволить ставить их в один ряд с собой.
