Он изобразил понимание, почтение, злобу, зависть, раздражение, ненависть, подобострастие и испуг одновременно. По его огромной пунцовой роже все это читалось без словаря и специальных знаний по физиогномике. Если бы этот хорват не состоял в подчинении у эсэсовца и не боялся реальной расправы, он бы с превеликим удовольствием и наслаждением содрал бы живьем кожу с этого франтоватого лагерфюрера. Но еще больше он желал сейчас уничтожить эту противную здоровенную русскую бабу, заливисто хохочущую, прыгающую как обезьяна и нагло задирающую его солдат. Сегодня она лишила его верного заработка. Всю партию припрятанного белья у него готов был забрать этой ночью перекупщик в городе. Бранко Вёрёш внимательно проследил за этой нахальной стервой и стал обдумывать, как с ней расправиться.
– Мама, мамочка! А где мои штанишки? – Лёнька теребил мать, задремавшую на голой земле.
– Ой. Лёнь, так всё ж забрали эти злыдни. А что ты хотел, сынок? – спросонья отвечала мать. Она зевнула и взяла сына за руку.
– Маам! У меня там в поясе было спрятано… кое-что… – Он замолчал. Ведь мать не знала про его секретики.
– Если ты про губную гармошку, так я ее отдала тому мордастому… Иначе бы он тебя убил вовсе.
– Гармошку? А-а-а, да ладно, все одно она немецкая. Пусть подавится харя фашистская! Я про другое… там в пояске у меня еще была штучка… – замялся парень, не зная, как объяснить матери появление такого необычного предмета. Он не рассказывал о том, как выселенная латышка на этапе передала ему медальон.
– Ох, Лёня, Лёня, бедовый ты. Накличешь на нашу голову. На, держи свою штучку! – и она протянула ему неизвестно каким образом оказавшийся у нее янтарный кулон.
В тот же момент над головами полыхнула огнем пулеметная очередь. Охранник-усташ знал свое дело и выполнял самим установленную норму, впуская по двадцать пуль каждые полчаса поверх огромной земляной ямы, на дне которой лежали сидели, спали, болели, плакали, страдали женщины и дети. Лёнька с перепугу растянулся на земле, но, приподняв голову, снизу спросил мамку:
– Ма-ам! Откуда? Как?
– А вот так. Когда я тебя раздевала, он и выскочил, ну я его за щеку сунула, чтоб не нашли эти… думала, может, чей-то из баб, чтоб потом отдать. А он, оказывается, твой. Не пойму только – откуда? Я ж никогда у тебя такого не видала, – прижавшись к самому дну ямы, шепотом рассуждала мать, пока над их ямой развеивался едкий сизый дым. Усташ закончил упражнение, встал с расстеленной плащ-палатки, отряхнулся, зевнул и пошел в комнату охраны.
– Ма, я тебе потом расскажу. Это правда мой. Честно! Не вру!
– Ой, Лёнька… – вздохнула мать.
У нее не было сил сейчас разбираться и выяснять, откуда появился такой необычный и странный предмет у ее сына. Этой ночью, как и предыдущие дни, она силилась понять, как, по чьей воле и почему случилось с ними такое чудовищное несчастье. Враг пришел в их жизнь нежданно, непрошено, дерзко и нагло. Ворвался, как жестокий и жадный хозяин. Лишил всего имущества, дома, Родины. Вырвал с корнями с насиженного родового места и гонит уже долгие дни и ночи сквозь лишения и страхи в непонятную сторону. Последнее, что было у них личное, одежку, и ту отобрали сегодня. Оставалось радоваться, что жизнь еще теплилась в их с сыном истерзанных телах. И пока злобный враг не отнял у них последнюю, хоть и призрачную надежду: выжить, выстоять, вернуться, – она будет бороться до конца, до последнего вздоха. Пусть уйдут на это годы нестерпимых мук и унижений, она будет биться за своего сына, за его жизнь и будущее.
Мать прижала к себе дрожащего от волнения, болезни и страха мальчишку и провалилась в небытие. За ночь дежурный солдат еще несколько раз простреливал всю землянку, а напуганные и затравленные матери прижимали детей, молились небесам и ждали наступления рассвета.
Если 10 тысяч русских женщин умрут от истощения при рытье противотанкового рва, то они меня заинтересуют только постольку, поскольку противотанковый ров для Германии должен быть закончен!
