– Где-где? В Караганде! Я, чтоб ты знала, цирковое закончила. Во как! Вот и пригодилась наука. Три курса акробатики и гимнастики. Кто б знал из моих, что Люська будет перед фашистскими тварями такие пируэты выписывать… Э-эх! Ладно, главное, пацаненка твоего уберегли, – ответила с горьким смешком Людмила и кивнула Лёньке: – Эй, ты! Герой! Давай уже приходи в себя, дружок. Не то худо нам всем будет. Ты глаза не прячь. Теперь это не стыдно. Мы все теперь одинаковые, как мама родила. Голыми приходим в мир этот – так без штанов и уходим. Мы ж все здесь, почитай, смертнички. Вон эти красномордые так и ждут повода, чтоб всех нас укокошить. Может, оно и лучше так… Я б хоть к Андрюшке своему вернулась… Ну, сынок, давай-ка очнись и соберись. Ты ж мужик! Ты теперь и мне заместо моего сына. Я вон за тебя перед этими ублюдками кувыркалась. Так что уж не подведи, парень. – Она погладила мокрую лохматую голову Лёньки и отошла в сторону. Надо было выяснить, где и как получить новую одежду для заключенных.
Душ, брызгающий из пробитых в проведенных над головами людей водопроводных труб, был холодный, слабый и ржавый. Но даже такая вода оказала самое благотворное влияние на замученных истерзанных узников распределительно-переселенческого лагеря. Помывшись кое-как, женщины и дети толпились у выхода из этого странного сооружения в ожидании дальнейших приказов. Они не принадлежали себе и безропотно подчинялись командам лагерных начальников.
Со скрипом отворилась дверь «помывочной», и на пороге возникли те же «медицинские работники». Позади них на специально расставленных столах высились стопки серой материи, сложенной в виде квадратных тюков. У каждой стопки стояли усташи с устрашающими мордами и хищно пожирали своими глазками подходивших за одеждой женщин. Всем выдавали одинаковые рабочие костюмы из грубого серого хлопчатобумажного материала. Детям выдавали такие же серые рубахи и штаны, не делая различий между девочками и мальчиками. Размеры никто не спрашивал, и женщины, хватая эти тряпки для себя и детей, тут же их примеряли. Если одежда не подходила по размеру, искали, с кем можно было бы совершить обмен.
Практически все уже облачились в лагерные робы, когда подошла очередь Люськи. Она оперлась двумя могучими руками на край стола и, придвинувшись лицом вплотную к хорвату, выдававшему одежду, игриво прошептала:
– Ну-у-у? Красавчик, дай-ка мне что-нибудь получше по размеру, – и для убедительности качнула своей объемной грудью.
Хорват побагровел от смущения, увидав в такой невероятной близи все ее прелести, и дрожащей рукой выложил перед ней совсем новенький комплект, да еще сверху добавил вытянутые из-под стола панталоны, лифчик и комбинацию. Она по-хозяйски, не спеша сгребла все это имущество, развернула и приложила к себе, примеривая на глаз. Удовлетворенно кивнула и степенно стала надевать белье, юбку, рубаху-кофту и пиджак. Одевшись, подошла к немке, которая по-прежнему с мрачным выражением лица брезгливо смотрела сквозь проходящих заключенных.
– Фрау, ишульдиген битте! Прошу вас выдать всем женщинам кроме одежды и белье. По размеру. Пожалуйста, фрау! – нарочито максимально вежливо, стоя по стойке «смирно», оглядывая неприветливую страшную немку, попросила Люська.
– Вас? Белье? – переспросила врач.
– Да-с! Белье, бюстхальтер, труселя, комбинашкен. Вот. – Она ткнула в только что надетое белье.
Она заметила, что только ей выдали такой комплект, обделив всех женщин. Она догадывалась, что эти мордовороты-надсмотрщики собрались своровать несколько сот бельевых комплектов, отжав их у женщин-заключенных. Она прекрасно понимала, что немцы, несмотря на их цинизм, жестокость и полное презрение к заключенным, все же не воровали у них. Мало того, если было положено выдать тысячу комплектов, то немецкая педантичность заставляла их выполнить неукоснительно такой приказ. Как, впрочем, если бы приказали расстрелять или уничтожить другим способом хоть миллион узников, они, не раздумывая, со всей тщательностью и врожденным педантизмом скрупулезно исполнили бы и это!
Обращение возымело свое действие. Пришла в движение программа, заложенная в каждом немце, стремящемся везде и во всем быть пунктуальным, и немка что-то прошептала на ухо угодливо склонившемуся лагерфюреру. Тот выслушал сперва с улыбкой, постепенно мрачнея, и в конце ее наставлений зыркнул злобным взглядом на стоявшего невдалеке командира взвода охраны Бранко Вёрёша:
– Эй, фельдфебель! Немедленно раздать все комплекты белья! И если я не досчитаюсь хоть одной тряпки, трусов или лифчика у этих баб, то ты у меня останешься сам без трусов! И без головы. Я отдам тебя под полевой суд. Ты понял меня?!
Усташ испуганно вытянулся и приложил руку к своей кепке-фуражке:
– Tako je![91] Яволь, герр гауптштурмфюрер!
