Везде, в кухне, столовой и спальне, был яркий свет, режущий глаза, и ходили люди. У няньки седые волосы выбились из-под платка, и она походила на ведьму, но глаза краснели от слез и голос был жалостливый и добрый. Павел оттолкнул ее, потом еще кого-то, кто цеплялся за него и мешал пройти, и сразу оказался в кабинете. Все стояло там как всегда, и голая женщина улыбалась со стены, а на полу посредине комнаты лежал отец в белой ночной сорочке, разорванной у ворота. Весь свет от лампы и свечей падал, казалось, только на него, и оттого он был большой и страшный, и лица его не мог узнать Павел. Оно желтело прозрачной и страшной желтизной, и глаза закатились, белки стали огромные и необыкновенные, как у слепого. Из-под простыни высунулась рука, и один толстый палец на ней, с большим золотым перстнем, слабо шевелился, сгибаясь и разгибаясь и точно пытаясь что-то сказать. Павел стал на колени, дрожащими губами поцеловал еще живой, шевелившийся палец и, всхлипнув, сказал:
– Зачем на полу? Зачем на полу?
Кто-то из темноты ответил:
– Вы не плачьте. Он еще останется жив. Он был в клубе, и с ним сделался удар, но он еще останется жив.
Из соседней комнаты послышался вопль, хриплый, клокочущий и неудержимый, как хлынувшая через плотину вода. Пронзительным звуком он пронесся по комнатам, наполнил их и перешел в жалобные слова:
– Го-лубчик мой… Сере-женька!..
Умирающий тихо шевелил пальцем, и хотя лицо было все-таки желто и неподвижно, казалось, что он слышит зовущий его голос, но не хочет почему-то отвечать. И Павел дико закричал:
– Папа! Да папа же!
Наверное, в этой сцене что-то присочинено. Едва ли в кабинете Николая Ивановича висела картина с голой женщиной. В остальном – все верно. Смерть была внезапной, от кровяного удара, и стала полной неожиданностью для семьи. Николаю Ивановичу был всего 41 год. Старшему Леониду – 17 лет. Младшему Андрею – 4 года. Павлу – 11 лет. Всеволоду – 15. Сестрам: Зинаиде – 5, Римме – 7. На руках матери осталось шестеро детей.
Старшего, умирая, отец успел назначить главой семьи.
Римма Андреева вспоминала, что “через год после смерти отца матери сделал предложение богатый купец, но она отказала”. Возможно, это была ее ошибка.
Со смертью кормильца семья впала в бедность. Сначала пришлось потесниться. “После смерти отца, – вспоминала Римма Андреева, – семья наша занимала лишь меньшую половину большого дома; другую же половину так же, как и отдельную комнату, сдали. Пришлось сдать и флигель-особнячок”.
Но сдача половины дома приносила всего лишь 20 рублей в месяц. Учитывая, что до этого семья Андреевых проживала более тысячи в год, этих денег не хватало даже на пропитание.
В это время Леонид записывает в дневнике: “Наше положение становится окончательно скверным, ссуда из Управы, на которую мы рассчитывали для поправления своих обстоятельств, ухнула, так что нам приходится закладывать сегодня иконы, потому что больше нечего. Иначе завтра голодать придется”. На следующий день другая запись: “К этому нужно прибавить, что я вчера отобрал последние годные книги, для продажи, а то нам есть нечего”.
