“Не прошло и двух лет со дня смерти отца, – вспоминал Павел Андреев, – как нами было продано все, за исключением дома, но и тот мы успели заложить. Быстрая ликвидация всего, что осталось нам от отца, объяснялась тем, что Леонид был тогда еще очень молод и не знал совсем жизни; что же касается матери, то она была так далека от суровой реальной действительности, так не приспособлена к ней, что мысли о страшном будущем пришли к ней тогда, когда мы стояли на пороге нищеты”.
На Леонида легли главные заботы о пропитании семьи, и он “с молодой горячностью заваливает себя уроками и всякого рода другой работой, главным образом, рисованием”.
Исключительное отношение к нему родителей вдруг оказалось оправданным его рано пробудившейся талантливостью во всем, что связано с творчеством. Благодаря матери, которая, как говорит Андреев в автобиографии, “держала карандаш в моих руках”, он уже в детском возрасте изрядно рисовал. Сам он об этом, впрочем, вспоминал с юмором:
Натуры я не любил и всегда рисовал из головы, впадая временами в комические ошибки: до сих пор вспоминаю лошадь, у которой по какой-то нелепой случайности оказалось всего три ноги. Всё уже кончил, оттушевал бока, похожие на колбасу, а четвертую позабыл. И только посторонний критический взгляд открыл мне мою позорную забывчивость. И до чего было обидно, прекрасно оттушеванной колбасы никто не заметил, а над ногою все смеялись. Фантазировал я бесконечно: был у меня огромный альбом “рож”, штук триста, и года два или три я провел в мучительных поисках “Демона”.
Но в будущем, не получив никакого художественного образования, он станет талантливым художником-самоучкой, работы которого оценил Валентин Серов.
Пока же рано проявившаяся способность к рисованию в буквальном смысле спасала семью от голода. Частные уроки приносили примерно 15 рублей в месяц за ученика. А вот портреты на заказ купцов, военных, чиновников и их домочадцев давали неплохую прибыль. “Условия мои таковы, – пишет он в дневнике, правда, уже московского периода. – Портрет поясной, почти в натуральную величину. Цена 10 р. Если же дама, и платье у нее с финтифлюшками, то дороже рубля на 2–3”.
Интересно, сколько сохранилось таких “произведений” раннего творчества Леонида Андреева? И сохранилось ли хотя бы одно? Впрочем, едва ли он их подписывал.
Сам он вспоминал об этом с юмором, но на самом деле это была каторжная работа, которую приходилось сочетать с учебой в гимназии.
“Ложился он тогда часа в два-три ночи, – вспоминал Павел Андреев, – не имея ни одного свободного часа. Это была какая-то гонка за все большим и большим заработком, но чтение все же не забрасывал. Вообще, должен сказать, что без книги он никогда не садился за стол, равно как без книги никогда и не ложился спать”.
На этом закончилась жизнь “орловского герцога”. “Не было уже более ни проклятых вопросов, ни мыслей о самоубийстве, которым он так часто тогда предавался”, – пишет Павел Андреев.
И еще с этого времени в душе Леонида поселился
Восьмого июня 1891 года Леонид Андреев из рук директора гимназии Ивана Михайловича Белоруссова получает аттестат зрелости, дающий ему право на поступление в университет. Это открывало дорогу в будущее и возможность вырваться из хотя и милого его сердцу, но все-таки провинциального Орла в одну из столиц – Москву или Петербург.
“Аттестат, ура!” – пишет он в этот знаменательный день своей подруге и первой серьезной любви Зинаиде Сибилевой, тоже выпускнице Орловской гимназии, только женской. Она уже живет в Петербурге и учится на женских курсах.
В целом оценки в его аттестате были не выдающиеся. Но – вполне сносные и для поступления в университет достаточные. Закон Божий – 4, логика – 4, русский язык и словесность – 5, латинский и греческий языки – 3, немецкий язык – 3, физика и математика – 3, история и география – 3. Экзамена по французскому языку он не держал, видимо, не будучи подготовленным.
Но в аттестате была одна дисциплина, не имея отличной оценки по которой о поступлении в Петербургский университет можно было забыть. В Московский – еще можно, а в Петербургский – уже нет. Это была оценка за поведение.
