Казнили его в Таганке – на одном из дворов, откуда так часто перекликался он с товарищами, в Таганке, где в одной из камер сидел в то же время его младший брат Николай. Он был болен – у него еще не зажила и гноилась рана, – сильно похудал, и последние слова его были: передай же матери, что я умер спокойно.
За деньги был нанят убийца, один из уголовных арестантов, и его жалкими подкупленными руками была прервана жизнь Владимира Мазурина. Через пятнадцать минут тело его было положено в гроб и немедленно отправлено на Ваганьковское кладбище…
Да, он умер спокойно. Бедная Россия! Осиротелая мать! Отнимают от тебя твоих лучших детей, в клочья рвут твое сердце. Кровавым восходит солнце твоей свободы, – но оно взойдет! И когда станешь ты свободна, не забудь тех, кто отдал за тебя жизнь. Ты твердо помнишь имена своих палачей – сохрани в памяти имена их доблестных жертв, обвей их лаской, омой их слезами. Награда живым – любовь и уважение, награда павшим в бою – славная память о них.
Память Владимиру Мазурину, память…
Но в этом очерке он не упомянул (возможно, просто не знал об этом), что осенью 1905 года, пробыв в заключении всего несколько месяцев, Мазурин был освобожден из тюрьмы по амнистии. После этого он сколотил группировку боевиков, грабившую поезда на Казанском направлении железной дороги. В марте 1906 года они ограбили банк Московского общества взаимного кредита, взяв почти 900 тысяч рублей – самое крупное ограбление за всю историю “экспроприаций”. Мазурин застрелил нескольких полицейских, при задержании оказал вооруженное сопротивление и был схвачен только после того, как сам был ранен.
В отношении Андреева к революции было что-то детски-наивное. Вот он пишет Вересаеву:
Кто я? До каких неведомых и страшных границ дойдет мое отрицание? Вечное “нет” – сменится ли оно хоть каким-нибудь “да”? И правда ли, что “бунтом жить нельзя”? Не знаю. Не знаю. Но бывает скверно. Смысл, смысл жизни – где он? Бога я не приму, пока не одурею, да и скучно – вертеться, чтобы снова вернуться на то же место. Человек? Конечно, и красиво, и гордо, и внушительно – но конец где? Стремление ради стремления – так ведь это верхом можно поездить для верховой езды, а искать, страдать для искания и страдания, без надежды на ответ, на завершение, нелепо. А ответа нет, всякий ответ – ложь. Остается бунтовать – пока бунтуется, да пить чай с абрикосовым вареньем[40].
Не правда ли, это очень напоминает некоторые страницы его молодого дневника?
В то же время революция послужила толчком к подъему его патриотического настроения, а также нелюбви к “сытой”, буржуазной Европе.
“Быть может, все дело не в мысли, а в чувстве? – спрашивал он Вересаева. – Последнее время я как-то особенно горячо люблю Россию – именно Россию.
Всю землю не люблю, а Россию люблю, и странно – точно ответ какой-то есть в этой любви”.
В ожидании нового ареста он находит приют в Финляндии. Ее северная природа, скалистые берега и холодный климат были сродни творческой натуре мрачного фантазера. 8–9 июня 1905 года он присутствует на съезде финской Красной гвардии, где выступает против роспуска Государственной думы в России и призывает к вооруженному восстанию.
Вот как об этом вспоминал случайно оказавшийся рядом с ним Евгений Замятин:
