“Вскоре он уехал в Финляндию, – вспоминал Горький, – и хорошо сделал – бессмысленная жестокость декабрьских событий раздавила бы его. В Финляндии он вел себя политически активно, выступал на митинге, печатал в газетах Гельсингфорса резкие отзывы о политике монархистов, но настроение у него было подавленное, взгляд на будущее безнадежен. В Петербурге я получил письмо от него; он писал между прочим: «У каждой лошади есть свои врожденные особенности, у наций – тоже. Есть лошади, которые со всех дорог сворачивают в кабак, – наша родина свернула к точке, наиболее любезной ей, и снова долго будет жить распивочно и на вынос»”.
Оказавшись с семьей в Берлине в ноябре 1905 года, в письме Николаю Телешову он вновь поет осанну революции и России, когда в Москве на баррикадах уже вовсю льется кровь…
Милый мой Митрич! Что, брат, Москва-то? Для меня – это сон, и для тебя – тоже должно быть вроде сна. Живодерка (район Москвы. –
Возлюбил я ее тут…
Андреев возненавидел Европу за то, что она может позволить себе быть сытой и спокойной, когда в России льется кровь. Об этом он выразительно написал Телешову: “Немец испорчен дотла своим порядком.
Как в их языке всё по порядку: подлежащие, сказуемые… так и в голове, так и в жизни. Все они тут ненавидят русскую революцию, замалчивают ее – и прежде всего потому, что она – беспорядок”.
Он ругает не только немцев вообще, но и немецких социал-демократов в частности:
Хоть они и с.-д. и в этом звании очень себя уважают, но не менее уважают они и шуцмана[41], который позволяет им быть с.-д. – тами, и всю эту махинацию, при которой все в таком порядке: налево – социал-демократы, направо – консерваторы. И попробуй его посадить направо – он сразу ошалеет и позабудет, что ему хочется. И дай ему свободы не на 10 пфеннигов, а на марку, – он сперва растеряется, потом отсчитает себе сколько нужно, а остальное отдаст шуцману.
О своих германофобских настроениях Андреев объявил и в письме Горькому, который после поездки в Америку на семь лет нашел пристанище на острове Капри:
Если хочешь особенно полюбить Россию, приезжай на время сюда, в Германию. Конечно, есть и здесь люди свободной мысли и чувства, но их не видно – а то, что видно, что тысячами голосов кричит в своих газетах, торчит в кофейнях, хохочет в театрах и сбегается смотреть на проходящих солдат, всё это чистенькое, самодовольное, обожествляющее порядок и шуцмана, до тошноты влюбленное в своего kaiser’a, – все это омерзительно. На всю Германию, с ее сотнями газет, есть четыре-пять органов, сочувствующих русской революции. Но их и читают только люди партий. А все остальное, либеральное, консервативное – ненавидит революцию.
Сволочи!
В письмах из Берлина появляется и еще одна интересная тема. Андреев впервые намекает Горькому, что в их отношениях появилась какая-то трещина. На это Горький отвечает:
