Александра Михайловна не давала быть ему одному, тащила его – поедем к Репину, поедем туда-то, туда-то – она боялась за него. Уже на второй день нашего с Павлом приезда Александра Михайловна предложила вдвоем с ней поехать на Иматру[39]. Когда мы с ней сели в вагон, первый ее вопрос был: “Замечаешь ли что-нибудь за Леонидом? Ведь ты знаешь, что с Леонидом после написания им «Красного смеха»”… Я отвечала Александре Михайловне, что заметила в Леониде то какую-то возбужденность, то периоды, когда он присматривается ко мне и к Павлу.
Александра Михайловна поведала мне о своих сомнениях относительно Леонида. Его странности уже замечал и Репин, по возможности обращал все в шутку. Шурочка, по существу очень выдержанный человек, страшно рыдала потом в гостинице, боясь за рассудок Леонида.
Тут, на Иматре, впервые прорвалась твердость характера Шурочки, на людях всегда ровной. И боязнь эта была за Леонида, за его рассудок, а причина – все тот же “Красный смех”.
“Леонида нужно было «уметь» любить”, – завершает свои воспоминания Римма. Александра Михайловна “умела”. Но давалось ей это непросто…
Что же такое “Красный смех”? И почему этот рассказ до сих пор вызывает споры и оказывается в эпицентре любых разговоров о Леониде Андрееве?
“Мы читали «Красный смех» под Мукденом, под гром орудий и взрывы снарядов, и – смеялись, – писал Вересаев, служивший врачом на Русско-японской войне. – Настолько неверен основной тон рассказа: упущена из виду самая страшная и самая спасительная особенность человека – способность ко всему привыкать”.
Наверное, это – правда. Воевавший человек имел право на такое мнение. Но хотел ли сам писатель учитывать эту
Это рассказ не о войне. Во всяком случае – не свидетельство о войне, которого и не мог дать Андреев. Он написан не о войне, а
В черновом варианте рассказ начинался не так, как это было в окончательном тексте. Он начинался свидетельством из будущего, когда люди забыли о том, что такое война.
