Чувствовалось, что Брежнев выражал свои эмоции жестами, гримасой…». Как писал Александров, иногда только наличие материалов, предварительно подготовленных для переговоров, позволяло восстановить ход и смысл «диалогов на высшем уровне». Причем основная нагрузка по дешифровке ложилась на плечи сотрудников МИД и ЦК КПСС отнюдь не в период болезни и угасания генсека, а в расцвете его политической карьеры. После того, как состояние здоровья Брежнева ухудшилось, он в процессе беседы просто зачитывал слово в слово подготовленные его референтами и помощниками «памятки», что существенно облегчало обработку стенограмм[40].
Вот два образчика устных выступлений Брежнева, которые позволяют составить представление о Брежневе как рассказчике. Первый – это выдержка из стенограммы выступления Л.И. Брежнева на совещании руководящего состава Вооруженных Сил СССР 25 апреля 1972 г. Брежнев явно говорит без бумажки, свободно импровизируя. Несколько раз упоминает бога («дай бог», «не дай бог») и чувствует необходимость объяснить это слушателям: «Все вы знаете, что я был наверное безбожник от рождения, раз уж я в комсомол пошел в 20-е годы, то уж наверное богохулил, вот. Но, тем не менее, как-то человек уж так устроен, иногда нет-нет кошка дорогу перебежит. Думаешь, черт ее знает, зачем она мне перебежала. Баба с пустыми ведрами перешла дорогу, а я в это время с [маршалом] Гречкой иду с ружьем в надежде, что я кабанчика подстрелю. Думаешь, черт, баба перешла дорогу, наверное, ничего не убью. Так и это. Говорят, [текущий год] это високосный год. Нет, что-то начинаешь думать, почему все-таки високосный? А потом вы знаете, что посмотрел я вот эти последние десять лет, нет двенадцать, было три високосных года и все как раз очень неудачные в сфере сельского хозяйства. И думаю: тьфу, черт, отгоняю, а оно лезет»[41]. Недобрые предчувствия Брежнева подтвердились: осенью 1972 г. в СССР разразилась беспрецедентная засуха, которую сам же Брежнев охарактеризовал позднее как стихийное бедствие общегосударственного масштаба. Так что после этого его вера или суеверия наверняка только укрепились.
Еще один весьма показательный пример. В том же 1972 г. Брежнев выступал 27 августа на пленуме Алтайского крайкома КПСС. Значительное внимание он уделил своему любимому «коньку» – внешней политике. В частности, Брежнев заявил: «Я скажу несколько теплых слов в адрес нашей внешней политики. Встреча с Помпиду, прием Генерального секретаря как главы государства со всеми почестями. Еду в автомобиле, вы видели картину, что эскорт впереди и эскорт сзади. Жандармы козыряют. Господин Брандт, руководитель бывшей великой Германии, хочет беседовать с Генеральным секретарем, подписывать все документы, иметь переписку. Господин Никсон хочет встречаться с Генеральным секретарем приглашает к себе. <…> Это значит, они признают нашу партию как такую общественно-политическую силу, с которой надо считаться, надо разговаривать, и разговаривать вежливо. <…> Он [посол в США Добрынин] был принят Никсоном на квартире, на даче где-то. Вот он пишет мне, что Никсон водил его по даче и говорил: “Здесь спальня. Здесь будет жить господин Брежнев. Это вот мой кабинет. Здесь мы будем беседовать с господином Брежневым”. <…> Он готов сейчас все на карту поставить, лишь бы быть на второй срок президентом <…> и негласно хотел бы какой-то поддержки в этом вопросе»[42]. Следующий пассаж из этого же выступления Брежнева еще больше подчеркивает «неофициальность» его живой и образной речи от первого лица: «Должен вам здесь доверительно сказать. Просьба такая, товарищи, к вам.
Я видите, говорю свободно, без всякого текста, это не какой-то доклад, а отчет деятельности. Поэтому ни местная печать, пожалуйста, ни вы не бравируйте моими словами. Пользуйтесь сами, это лучший способ, потому что попадет какому-то корреспонденту иностранному, извратят, и иногда это приносит вред»[43].
