Но как только дело доходило до публичных официальных выступлений, где, как считал Брежнев, не было места для импровизации или шутки, его речь неузнаваемо преображалась. Даже в такой выигрышной обстановке, как чествование космонавтов, Брежнев предпочитал живой речи зачитывание текстов. Известный советский геолог Б.И. Вронский с сарказмом записал в своем дневнике 18 марта 1965 г., как Брежнев «проникновенно по бумажке зачитал приветствие космонавтам Беляеву и Леонову»[44]. На трибунах партсъездов и пленумов, в радио- и телерепортажах Брежнев остался в памяти слушателей как слабый оратор, выступавший с длинными и монотонными докладами. Его речи резко отличались от публичных выступлений импульсивного Хрущева, способного моментально зарядить публику своей энергией, идеями и фантастическими прожектами[45]. Несмотря на глубокий и звучный голос, Брежнев не мог себя подать: говорил медленно, неправильно ставил ударения, «съедал» куски слов и т. д. Уши слушателей, особенно москвичей и ленинградцев, резал южнорусский акцент. Некоторым, причем задолго до начавшихся у генерального секретаря проблем со здоровьем, казалось, что он находится в «подвыпившем состоянии», а многие свидетели выступлений вождя отмечали у него явные дефекты речи[46].
Однако дело было не столько в дефектах брежневской речи, сколько в стилистике. Практически забытый сегодня талантливый советский писатель Илья Зверев еще в 1963 г. написал повесть «Она и он» о любви, вспыхнувшей в конце 1950-х гг. между бригадиром виноградарей и парторгом совхоза. Сюжет высмеян еще И. Ильфом и Е. Петровым: любовь в производственных или партийных декорациях, но не сюжет является определяющим для этого произведения Зверева. Виртуозно написанный текст стилистически построен на использовании идеологических клише, бытовавших в советских газетах и прочно вошедших в официозный речевой обиход. В обыденной жизни герои повести говорят, используя диалектизмы и украинизмы, свойственные южнорусской речи, но как только дело доходит до «государственных соображений», а роман изобилует «производственными конфликтами», намеренная стилистическая напряженность текста становится очевидной.
Вот как Зверев описывает прием главной героини в партию: «Рая очень волновалась, что вот такая ей оказана честь. Она сказала, как в брошюре, по которой готовилась: “Я буду нести высоко и хранить в чистоте”. – Правильно, – сказал парторг Емченко. – Молодец, Раиса…»[47]. Чем ниже образовательный ценз героев повести, тем чаще они прибегают к клишированной речи, поскольку такая речь избавляет от необходимости формулировать мысль самим, ведь все уже сказано до них – как говорит главный герой-парторг: «Я читаю материалы и знаю»[48]. В заявлениях такого рода нет иронии, нет второго или третьего слоя: Зверев записывал, что называется, на слух, но тем отчетливее видна наивная вера главной героини в печатное слово советского «новояза» – русского языка советской эпохи[49].
С Брежневым происходит то же, что и с героями повести Зверева. Советский политический язык навсегда стал второй натурой Брежнева, он в полной мере овладел умением «говорить по-большевистски»[50]. Его речь, особенно публичный официоз, представляет собой характерный образчик тех глобальных изменений, которые русский язык испытал в XX в., при этом масштабы и направленность языковых трансформаций обусловили возникновение языка нового качества и новой прагматики, превратившегося в один из основных каналов трансляции советской идеологии и инструментов идеологической индоктринации.
Здесь предпринимается непростая, но интересная попытка проанализировать стилистические и языковые особенности брежневских записей, иными словами, ответить на вопросы – как написан данный источник и почему он создан именно в таком виде – чтобы определить взаимосвязь между письменной речью и личностью Брежнева. Авторы опирались на идею М.М. Бахтина, согласно которой языковые и стилистические особенности являются отражением индивидуальности говорящего или, как в нашем случае, пишущего субъекта [51].
