К сараю приближались, судя по топоту копыт, четыре или пять всадников. Алекс не должен был вернуться! Может, он все знает? Леонора напряглась, колени у нее подгибались, кровь отхлынула от лица, а кончики пальцев стали ледяными. Лошади были уже совсем рядом. Послышались голоса мужчин. Леонора подошла к двери, и солнце ослепило ее.
Том встал рядом, прикрывая ее.
– Скажешь, что буря застала тебя в буше и ты спряталась здесь, чтобы переждать ее, – шепнул он. – Хорошо?
Она кивнула как раз в тот момент, когда перед ними остановилась группа всадников.
– Она в порядке! – с напускной беззаботностью крикнул Том. – Просто испугалась бури.
Алекс спешился и решительной походкой направился к Леоноре. Она попыталась угадать его настроение по глазам, но они ничего не выражали.
– Я искал тебя повсюду, – сказал он. – И привлек к поискам всех людей до единого.
– Прости. Меня застала здесь буря, – осторожно ответила она. – Я заснула в сарае. – Она положила дрожащую ладонь ему на руку. – Прости, что заставила тебя беспокоиться.
Алекс посмотрел на ее руку, как бы оценивая, и переключил внимание на лицо Леоноры. Он был необычно притихшим и мрачно спокойным.
Она спрятала дрожащую руку за спину, с трудом сглотнула и спросила:
– Как тебе удалось так быстро приехать в бурю?
Он долго молчал.
– У нас кое-что произошло. Твоя тетя… – наконец негромко сказал он. – Она скончалась.
Леонора замерла.
– Мне очень жаль, – понурив голову, продолжил Алекс упавшим голосом. – Я узнал об этом вчера вечером. И решил сообщить тебе об этом лично.
Мысли Леоноры путались. Трудно было понять, что это означает для нее и что она чувствует сейчас. Сознание было затянуто пеленой сомнений. Не было ни печали, ни облегчения – только немое непонимание. Она медленно, словно фигурка в музыкальной шкатулке, повернулась в сторону сарая, пытаясь осознать, не сон ли это. Только что она была в объятиях Джеймса. Сейчас стоит перед Алексом. А теперь еще и тетя умерла. Туман в сознании начал сгущаться, в горле встал комок.
– Я уже отдал распоряжения по поводу нашего отъезда в Америку, – сказал Алекс.
Она подняла голову:
– В Америку?
– На похороны, Леонора.
– Да, конечно.
В голове все смешалось. Она не понимала, что означают самые простые слова.
– Пароход отходит в пятницу из Фримантла. Мы должны выехать завтра до рассвета.
«Завтра. Завтра!» Слова эти гремели в ее голове.
– Нам повезло, – кивнул он. – Из-за войны количество рейсов ограничено.
Леонора не слушала его. Она завтра уедет! Она покинет Джеймса! Глаза ее наполнились слезами.
– Твоя тетушка была хорошей женщиной, – растроганно сказал Алекс, что случалось с ним крайне редко. – Нам будет ее не хватать.
Шестьдесят секунд – и прошла еще одна минута.
Солнце немилосердно пекло спину Джеймсу, старавшемуся хоть чем-то занять руки: натягивая проволоку и без того исправных изгородей, полируя и так сияющие седла, выполняя уже сделанную работу и начиная ее заново.
Шестьдесят секунд – минута. Джеймс про себя считал каждую из них. Считал опять и опять. Каждая из этих нескончаемых секунд была для него крошечной волной, подталкивающей пароход, увозивший его сердце через Тихий океан. И при этом он знал, что каждую из этих секунд рядом с Леонорой находился Алекс.
Шестьдесят минут – час.
Дневные минуты были мучительны, но ночью минуты тянулись вообще бесконечно, доставляя ему нечеловеческие страдания. Потому что ночные минуты постоянно напоминали ему, что она делит постель с Алексом, и он задумывался, касается ли ее сейчас Алекс. Эти злобные минуты нашептывали ему, что она забудет его, забудет все, что случилось между ними тогда, в сарае, забудет, что они предназначены друг для друга.
Двадцать четыре часа – еще один день.
Двадцать четыре часа затаенного дыхания. Двадцать четыре часа ожиданий. Двадцать четыре часа рвавшей его изнутри тоски по любимой.
Семь дней – неделя.
Четыре недели – месяц.
Прошел уже месяц такой агонии, а Леонора все еще не ступила на землю Америки.
Два месяца.
А потом короткая телеграмма без указания отправителя:
Это было напечатано на бланке большим жирным шрифтом. Джеймс снова перечитал эти три слова.
Оуэн Файерфилд под тяжким бременем горя был похож на привидение. Костюм болтался на нем как на вешалке, а живот напоминал сдувшийся воздушный шар. Щеки его осунулись, и проступили кости скул, седая борода неопрятно торчала в разные стороны. Некогда блестящие, умные и настороженные глаза смотрели куда-то вдаль, как будто вглядывались в воспоминания прошлого, от которых он то расплывался в счастливой улыбке, то хмурился – в такие моменты подбородок его начинал предательски дрожать.
