Об Алексе же, наоборот, можно было сказать, что он просто пышет энергией. Он встречался с адвокатами и бухгалтерами, уточнял детали и организовывал панихиду и похороны. И при этом еще успевал руководить сталелитейными заводами. Уши у него были красными от постоянных долгих разговоров с заграницей, в которых он ровным голосом отметал поползновения старых тунеядцев из окружения Оуэна примазаться к его бизнесу с поставщиками итальянской телятины. Мировая война закончилась. Возобновилось судоходство, по прежним маршрутам потоком поплыли корабли, словно кровь, хлынувшая в ранее пережатые сосуды; и кровь эта, казалось, непосредственно подпитывает вены Алекса. А в промежутках между делами он крутился вокруг свекра, удовлетворяя желания и опекая призрак прежнего Файерфилда – на случай, если в его затуманенном горем мозгу возникнут какие-либо неосмотрительные филантропические идеи.
В день похорон их сопровождал эскорт из полицейских на мотоциклах. Оглушительно громко звонил церковный колокол. Собор не мог вместить желающих, пришедших к его деревянным дверям, обитым железом, поэтому люди стояли на ступеньках и на улице. Гроб был закрыт, поскольку бальзамировщики были вынуждены сохранять тело до приезда Алекса и Леоноры. Долгая проповедь изобиловала возвышенными словами о человеке редкой души, о ее добродетельности и щедрости, о том, что Господь ожидает Элеонору Файерфилд на небесах с распростертыми объятиями. Леонора, слушавшая все это, как слушают навязчивый стук молотка, вколачивающего гвозди в хрупкую древесину, в конце концов поймала себя на том, что испытывает грусть при воспоминании о своем холодном, лишенном любви детстве, которое устроила ей эта восхваляемая всеми женщина.
Через несколько дней она отправилась на кладбище, сопровождая своего дядюшку. Стоял бледный холодный декабрьский день, не было даже снега, который мог бы как-то скрасить эту серую картину. Они молча шли между рядами гранитных надгробий, и промерзшая трава хрустела у них под ногами. Леонора спрятала подбородок в воротник шерстяного пальто и поглубже засунула в карманы руки в перчатках. Пальто ее дяди, наоборот, было расстегнуто, и он, казалось, вообще не замечал холода.
Надгробный камень Элеоноры Файерфилд выделялся среди других высотой и внушительным объемом. Даже после смерти эта женщина нашла способ принизить окружающих.
– Я долго не протяну в этом мире, Леонора, – задумчиво сказал Оуэн.
Она взяла его под руку:
– Пожалуйста, не говорите так.
– Я не печалюсь по этому поводу, дорогая. – Мистер Файерфилд попытался улыбнуться, но это ему не удалось. – Как раз напротив. – Она видела, как судорожно дернулся кадык на старческом горле, когда он нервно сглотнул. – Я тоскую по своей жене.
Он довольно долго пристально смотрел на могилу, а потом коротко кивнул, как будто о чем-то разговаривал с холодным камнем. После этого он обернулся к Леоноре, и к нему вернулась живость – хоть и не такая, как прежде.
– Присядь, Леонора, – сказал он ей. – Я должен тебе кое-что сказать.
Холод от промерзшей земли проникал через теплую обувь. Она прошла за дядей и, опустившись на ледяную плиту каменной скамьи, выжидательно посмотрела на него. Оуэн достал из кармана коричневый конверт и протянул его Леоноре. Конверт не был запечатан. Открыв его, она вынула сложенный лист пергаментной бумаги и развернула его. Пробежав глазами по строчкам текста, Леонора озабоченно остановилась, смущенная специфическим юридическим языком и видом выпуклых печатей.
– Я не понимаю, – сказала она.
– Это купчая, – пояснил он. – На тысячу акров земли в Новом Южном Уэльсе. Они твои. Элеонора хотела, чтобы у тебя это было. Алекс ничего не знает об этой недвижимости.
Леонора снова взглянула на документ. На бумаге было указано незнакомое имя.
– А кто такая Элизабет Грандби? – спросила она.
Мистер Файерфилд побледнел.
– Первоначально этот участок был выделен для нее. – Когда Элеонора… – голос его дрогнул, – …умирала, она попросила меня переписать купчую на тебя. – Он тяжело вздохнул и добавил: – А Грандби – ее девичья фамилия.
От всех этих загадок на Леонору накатила невероятная усталость. Она еще раз посмотрела на имя и рассеянно потерла переносицу. Но потом вспомнила.
– А Элизабет Грандби – это ее сестра, да? Та, что умерла в сиднейской больнице?
Мистер Файерфилд покачал головой – это были медленные движения, как у тяжелого церковного колокола, звонившего на похоронах.
– Не было никакой сестры. – Он зажмурился. – Элизабет Грандби была ее дочерью.
Холод вдруг исчез, и Леоноре стало жарко в шерстяном пальто.
– Что?
Мистер Файерфилд закрыл лицо руками и зарыдал. Глядя на такое горе, Леонора чувствовала свою полную беспомощность. Она была слишком шокирована, чтобы пытаться утешить его, и сбита с толку, поэтому просто растерянно сидела рядом.
Наконец, всхлипнув в последний раз, Оуэн достал из кармана носовой платок и вытер глаза.
