Для убедительности Том с силой пнул камень на дороге, и тот буквально взвился в воздух. Но на самом деле душу ему терзала не цена пшеницы.
– А с чего это ты так рвешься на войну? – спросил его Джеймс.
– Потому что я чувствую, что застрял в этой чертовой дыре, приятель. Я с рождения болтаюсь на одном клочке земли! – Том редко выходил из себя. Вот и сейчас его лицо покраснело, но быстро пришло в норму. – Я люблю эту землю. Это правда. Но меня до смерти пугает мысль, что я могу никогда не уйти с нее. С рождения и до смерти вокруг только коровы да пшеница. И несколько девчонок, с которыми можно проводить время в промежутках между первым и вторым. – Он посмотрел на лошадей и пустую старую телегу. В его глазах читалась горечь. – Если бы не деньги, я бы сбежал прямо сейчас.
Понурившись, они ехали по главной улице. Солнце жгло им спины, между лопатками струйками сбегал пот. Впереди виднелись размытые очертания станции, которая при приближении оказалась белой. Выстроившиеся в ряд китайцы, работающие на прокладке железнодорожных путей, вскидывали над своими плоскими шляпами громадные колотушки. Их худые тела двигались синхронно: одни поднимали молоты, другие в это время с силой опускали их – и так снова и снова, словно поршни в паровой машине. Лязг металла оглушал.
Джеймс ощущал усталость Тома и бремя долгов Шелби как свои собственные. Бедность душила его, и сердце сжималось от стыда, что он не может помочь семье, которая дала ему кров.
– А вы выселите нас! – выпалил он. – Земля все равно простаивает, а вы за нее налоги платите.
Помолчав, Том отверг это предложение:
– Так не пойдет.
– Мы достаточно долго пользовались вашим милосердием. Сдайте землю в аренду или продайте ее. Я сам вытащу оттуда Шеймуса.
Том разозлился:
– Это не имеет значения, Джеймс! Никто сейчас не берет землю в аренду, никто ее не покупает. И с тем участком все останется по-прежнему независимо от того, есть там твой отец или нет. Кстати, кто будет ухаживать за скотом, если ты вдруг уйдешь? Ты стоишь втрое дороже того чертова клочка земли.
Они смотрели, как китайцы стучат своими молотами под палящим солнцем. Том позвенел мелочью в кармане:
– Мне нужно выпить.
– Мне тоже.
Они переступили через свежеуложенные рельсы и, миновав кооперативный магазин, зашли в паб на углу, провонявшийся застарелым пóтом и пролитым пивом. Он был забит бушменами и фермерами – одни пришли с востока, другие с запада, – слетевшимися на спиртное.
– Два виски! – заказал Том и огляделся. – А вон Фланеган и Беркшир. – Подняв стакан, он приветствовал пару грубоватых гуртовщиков с фермы Баратта.
При их приближении мужчины ухмыльнулись.
– А я все думаю, где же встречу ваши уродливые рожи! – воскликнул гигант Фланеган, у которого от виски уже заплетался язык.
– Не старайся нас охмурить! – в тон ему ответил Том. – Смотри, чтоб твоя девчонка тебя не приревновала.
Они пожали друг другу руки с крепкими мозолистыми ладонями. Беркшир молчал: он уже успел залить глаза элем и теперь просто улыбался глупой улыбкой.
– Нормально продали утром? – спросил Том.
– Продали? Да это больше похоже на грабеж! – проворчал Фланеган. Он был на голову выше самого высокого парня в их округе, этот огненно-рыжий ирландец, державший рекорд по стрижке овец на территории в сто миль вокруг, – человек, знаменитый своими талантами, которых было ровно три: стрижка овец, пьянство и драки.
Беркшир пожал плечами:
– Тот парень просто взял нас за яйца.
– Да уж. – Фланеган пожал губы. – А где твои братья, Том?
Том со злостью топнул ногой:
– В армию записываются.
– Ни черта себе!
Том принялся нервно крутить стакан, пока виски не начало выплескиваться через край.
Фланеган взглянул на Джеймса:
– А ты все проедаешь чужие харчи, Джеймс?
– А ты все пропиваешь деньги на молоко твоим деткам, Фланеган?
Джеймс выпил свое виски одним глотком.
– Это точно, черт побери! – Тот мрачно сплюнул на пол. – И сижу там как раз рядом с твоим папашей.
Джеймс со злостью стукнул пустым стаканом по стойке бара.
– Да я же пошутил! – Фланеган грубовато хлопнул его по плечу, едва не сбив с ног. – Все нормально, Джеймс?
Он ударил Джеймса по руке, ухмыляясь и зло поблескивая глазами, и отошел.
Джеймс взял себе еще выпивку, поднес стакан к губам и осушил его одним махом.
Том с тревогой наблюдал за другом:
– Полегче, приятель. Ты же не пьяница.
Джеймс проигнорировал его и заказал третью порцию. Рука побаливала после удара Фланегана, и он рассеянно поглаживал ее ладонью. Глядя на коричневые бутылки с пивом и виски за стойкой, он вдруг увидел бутылку, которая стояла тогда на столе у Шеймуса. Он вспомнил выражение лица Шеймуса, когда тот ударил его, вспомнил этот пьяный взгляд, который ничем не отличался от взгляда Фланегана. Шум бара оглушал. Он выпил и закрыл глаза. Горестные мысли звучали все настойчивее, воспоминания становились все более страшными, и он выпил еще. Паб содрогался от стука молотов на станции, и этот металлический лязг пульсировал в его мозгу, как головная боль.
Фланеган, который шатающейся походкой шел через бар, плеснул виски из стакана Тому на рукав.
