– Так что, – покосился он на Алекса, – мы получили эту работу?
Алекс удовлетворенно хлопнул его по спине:
– Да, эта работа ваша.
– Следующий! – выкрикнул человек, сгорбившийся над бумагами и печатями за видавшим виды письменным столом. Не поднимая глаз, он устало потер лоб и требовательным тоном бросил: – Имя?
– Ган.
Человек вытянул шею и оглядел его деревянную ногу:
– На сортировочной линии все занято.
– Я пришел сюда не на сортировку.
Человек покачал головой:
– Калек не берем. – Он отодвинул бумаги в сторону и крикнул: – Следующий!
– Погодите минуту! – в отчаянии заговорил Ган. – Я проработал под землей дольше, чем вы ходите по ней. Нога нисколько не помешает – я же не ею, черт бы ее побрал, собираюсь рубить породу! У меня две сильные руки, как у любого другого мужика. – В качестве доказательства он вытянул их, но тут же спрятал за спину, поскольку они начали дрожать. – Нога не имеет значения! Я всегда много и усердно трудился. Это видно по моим шрамам. Черт, да я мог бы спуститься туда даже на двух деревяшках, я же не этими чертовыми ногами буду работать!
Ган тяжело дышал, губы его скривились. Он был голоден. Чертовски голоден. Он бродил от одного мертвого города к другому, выпрашивая работу, и из-за того, что ее не было, чувствовал себя уставшим и больным.
Мужчина задумчиво побарабанил пальцами по столу. Он был белым и чисто одетым. Он не мог знать, что за жизнь там, под землей. Он мог только руководить ею сверху, как всемогущий Господь.
– Как, говоришь, твое имя? – переспросил он.
– Ган.
– Как тебя зовут, я спросил! Твое настоящее имя.
– Клаудио Петрони.
– Итальянец?
Ган кивнул.
Мужчина испытующе осмотрел его:
– Участвовал когда-нибудь в забастовках?
– Нет.
– Вступал в профсоюз?
– Ни один профсоюз не станет сражаться за одноногого.
– Прикрой-ка дверь на секунду! – скомандовал чиновник.
Ган закрыл дверь, отгородившись от безучастных лиц людей, ожидающих в очереди.
– У нас появился новый хозяин – мистер Хэррингтон, – начал мужчина. – Он везет сюда итальянцев, чтобы заменить ими большинство рабочих. Первая партия прибыла примерно с месяц назад. Хорошие работники и недорогие. Следующая команда приедет через несколько недель. Греки, славяне, австралийцы теряют работу, а тем, кто остается, урезают зарплату. Их держат только потому, что нужно поддерживать определенный процент работников, говорящих по-английски, и пару раз в год сюда приезжает королевская комиссия, чтобы проконтролировать это. Послушай, – грубовато продолжил он, – я не собираюсь ничего приукрашивать. Никому бы и в голову не пришло нанять калеку, но у тебя есть уши – одно, по крайней мере, – усмехнулся он, – а нам это и нужно. Нужен кто-то, кто не привлекал бы к себе внимания, кто-то, кто мог бы предупредить нас о ропоте и недовольстве – о том, что что-то затевается.
– Вы предлагаете мне шпионить? – презрительно сплюнул Ган.
– Нет. Просто слушать. Слушать обе стороны. Следить, вдруг кто-то заговорит о профсоюзе. Прислушиваться к итальянцам. Они сейчас рвутся в бой, но это проходит. Нам нужно заранее знать о тех, кто создает проблемы. И отсылать их обратно, пока они ничего не натворили. Дурной язык заражает людей хуже любой лихорадки.
– Ну, не знаю… – неуверенно промямлил Ган. Все это звучало неправильно и не нравилось ему, вызывая боль в животе, как будто он съел несвежее, залежавшееся мясо.
– Я думал, тебе работа нужна.
– Конечно, нужна.
Он так устал от блужданий и был чертовски голоден. Ему до смерти надоело рыться в отбросах, пялиться на поплавок в надежде вытянуть рыбу или жариться на солнце, пытаясь поймать в силок кролика.
– Послушай… – Чиновник откинулся на спинку стула, и по всему было видно, что терпение его на исходе. – Я ведь ни о чем особенном тебя не прошу, просто слушать и сообщать мне о самых бойких. Вот и все. Так да или нет?
В душе у Гана что-то сжалось:
– Да.
– Полагаю, не нужно предупреждать, чтобы ты держал язык за зубами насчет нашего разговора? – Вынув лист бумаги, он черкнул на нем несколько строчек. – Мистер Хэррингтон не станет терпеть бездельников и подстрекателей. Ему нужна прибыль. Подведешь его, и твоей деревянной ногой растопят печку. – Он сунул ему в руки записку. – Причем тебя от нее отсоединять не будут.
Практически за одну ночь Ванйарри-Даунс превратился из тихого поместья в суетливую и шумную ферму. Живность, которую выгружали из ящиков и контейнеров, – куры, свиньи, козы, – отчаянно кудахтала, визжала и блеяла. С транспортной платформы, кося ослепшими от яркого света глазами, спустились три жеребца. Рабочие стучали молотками на крышах, устанавливали столбы для оград, копали колодцы на удаленных выгулах. В воздухе висел запах опилок и поднятой пыли, слышалось напряженное дыхание мужчин – пилящих, копающих, куда-то спешащих.
