- Ты придумал, тебе и десятников наставлять. Давай собирай их на совещание. Сам говорил – ночь на исходе, надо торопиться.
- Да, да, конечно. Караульный, буди десятников. Буду совещание проводить.
Через десять минут все десятники собрались возле костра полусотника. Десятник, отвечающий за наблюдательный пост на пригорке доложил, что за весь день было замечено пятьдесят шесть вражеских воинов, работников и домочадцев. Постановка задач у Леко была проведена безукоризненно. Каждый понял, что от него требуется. Штабные учения, проводимые Карно, давали свои плоды. Ольт сидел молча. Только один раз подал голос, когда потребовал для своего мальчишеского десятка участия в засаде, на что Леко только махнул рукой, мол сам выбирай что, где и как. Ольт и выбрал то самое место, которое заприметил еще днем. Получив задание, десятники вместе со своими десятками расползлись по своим местам. На востоке уже посветлело небо и зачирикали первые утренние птахи. Следовало поторопиться. Ольт с десятком мальчишек тоже собрался к облюбованному им пригорку.
- Тьфу, тьфу, тьфу, - сплюнул Ольт через левое плечо и постучал по ближайшему дереву.
- Это ты зачем? – озадачился Леко.
- Есть такая примета, чтобы не сглазить и чтоб дело сладилось. Надо всего лишь три раза сплюнуть через левое плечо и постучать по дереву.
- Глупая примета, - проворчал великан в спину уходящему мальчишки. И уже пошел за ним, но затем остановился перед могучим дубом. Задумчиво посмотрел на него, воровато оглянулся, вокруг никого не оставалось, и, старательно считая, сплюнул три раза через левое плечо. Затем широко размахиваясь, от всей своей широкой души, так же три раза бухнул огромным кулаком по стволу дерева. На что могучий дуб, непривыкший к такому обращению, вздрогнул и осыпался уже начавшей подсыхать листвой. А на макушку Леко упал державшийся до последнего крепкий желудь. Великан крякнул, почесал ушибленное место, огляделся и еще раз пробормотав:
- Говорю же, глупая примета. – и широко шагая, тоже скрылся в поднимающемся утреннем тумане.
Караульный на сторожевой вышке зябко поежился, ночи были довольно холодны. Осень уже во всю вступила в свои права и по утрам было довольно холодно. Солнце нехотя медленно поднималось из-за горизонта и утренняя роса, так же не торопясь, испарялась, создавая легкую дымку. В этом утреннем тумане все казалось каким-то призрачным и нереальным. Поэтому он не сразу заметил расплывчатые тени, которые через какое время превратились в вполне реальных мужиков, одетых кто во что горазд. В руках они держали разномастное оружие, в основном крепкие сучковатые дубинки, а один даже держал меч. Так что они не были совсем уж безобидными.
Ну и плевать бы на них, мужичье они и есть мужичье и не дружине барона их бояться, но они, встав перед воротами, кричали такие обидные вещи, что караульный не выдержал и позвал кого-то из начальства. Десятник, вызванный им, зевая во весь рот, вначале дал караульному по шее, за то, что тот помешал досмотреть самые сладкие утренние сны, а затем воззрился на десяток крестьян, беснующихся у стен крепости. Ему очень не понравилось то, что он услышал и уже он послал караульного, чтобы тот разбудил барона.
Тот явился еще более недовольный, чем десятник. Правда рукоприкладством заниматься не стал, но свою порцию того, кем по мнению барона является десятник и кем были родители этого нехорошего человека, десятник получил. Ну а затем уже барон соизволил обратить свое внимание на причину столь ранней побудки. Крестьяне, видимо притомившись немного притихли, но при появлении барона оживились и тот с удивлением услышал вариации собственных выражений, только что высказанных в отношении десятника. Бесноватая десятка оборванцев изгалялась как могла, получив добавочный стимул в виде изумленной морды барона. Один из них даже снял рваные портки и развернулся к воротам своей филейной частью, чтобы зрителям было лучше видно. А уж какие перлы они выдавали! Ольта никак не устраивала местная примитивная ругань, в которой наивысшим достижением было выражение: «Да чтоб тебя Единый не принял!» И это было страшным проклятием.
Нет уж, ругаться так ругаться, и он научил вояк некоторым земным выражениям, переведя то, что можно было перевести и оставив в неприкосновенности непереводимое. У барона глаза на лоб полезли, а уши наверно завились в трубочку, когда он услышал о своей родословной в интерпретации Ольта и о том, что он сам собой представлял в результате совокупления таких разнообразных предков. А когда самый наглый из оборванцев прокричал: «neadekvatny» тип, гнойной язвой «parazitiruyoushiy» на народном теле, терпение барона превысило все границы. Он бы еще понял «кусок говна, выблеванный влагалищем самкой шакала, оттраханной диким кабаном в период сумасшествия», но непонятные слова подразумевали под собой нечто такое, что видно и сказать нельзя было простыми словами.
