Ручей оказался благословением. Он не узнал его, хотя развалины здания на дальней стороне, выстроенного в нормандском стиле, — высокие земляные укрепления, компактное и экономное использование камня — напомнили ему место, которое он видел три года назад. Он знал, по долгому опыту, что сооружения-мифаго всегда слегка отличаются друг от друга, потому что являются продуктами деятельности разных сознаний. Если это здание является искаженной формой приречного замка — из цикла историй, рассказываемых о дворе Вильгельма Рыжего[7], которые он записывал раньше — тогда Святилище Лошади лежит прямо у него за спиной.
Он зашел слишком далеко.
В этом лесу не было никакого толку от компаса. Все магнитные полюса двигались и изменялись, и север мог повернуться на все триста шестьдесят градусов на протяжении четырех шагов по прямой. И не было никакой гарантии, что перспектива в лесу не изменится; каждый час первобытный ландшафт менял свою связь с собственной внутренней архитектурой. Словно весь лес поворачивался, как вихрь или крутящаяся галактика, вокруг наблюдателя, запутывая чувства, направление и время. И чем больше вдаль заходил путешественник, тем больше лес смеялся над ним, играл с ним шутки, как старый лис-барабанщик, набрасывал волшебную пелену на глаза наивного наблюдателя.
Нет. Здесь никакой гарантии. Хаксли знал только одно — он заблудился. И его, заблудившегося, подбодрила встреча с речной крепостью, пиратской
Хаксли призвал все свое мужество и вернулся на тропинку.
В конце концов я услышал ржание лошадей и нашел святилище, но, оказавшись на широкой поляне, обнаружил только запустение и беспорядок. Что-то побывало здесь и почти уничтожило все место. Чудовищная кость — изображение лошади — и скелеты-возчики были разбиты на куски, их обломки усеивали всю поляну и лес вокруг. И заросли травой, словно лежали здесь много лет. Тем не менее я точно знаю, что еще несколько дней назад все было цело.
Однако каменный храм уцелел. Внутри лежали и висели потрепанные кожаные мешочки, гниющие подношения едой, кусочки глины, два браслета, напоминающих грубых лошадей и сделанных из желтоватых резных кусочков — как мне показалось, из обработанных лошадиных зубов. На сером камне за храмом обнаружился свежий рисунок, метка, но не животное или иероглиф, которые я уже встречал. Рисунок был сложным и, конечно, символическим, но в высшей степени бессмысленным. Выполнен, соблазнительно, смесью угля и оранжевой охры. Мой набросок, на верху страницы, не может его правильно передать.
И никакого следа ржавшей лошади.
Свет ушел, пришла ночь. Никакого признака Ясень, никакого движения. Место мертво. Жутко. Мне нужно сделать вылазку в широкий круг, а потом вернуться сюда на ночь.
Он закончил писать и убрал книгу в рюкзак. Нервно оглянувшись, он опять вошел в густой лес и пригнулся, чтобы не удариться головой о ветки; там он заколебался, выбирая направление, а потом мерными шагами пошел от поляны, постоянно останавливаясь и прислушиваясь.
Он собирался сделать широкий круг, но, когда через несколько минут за его спиной внезапно и шумно взлетели птицы, привлекая его внимание, он остановился и молча застыл. Обняв темный ствол дерева, он внимательно вглядывался во мглу, наполненную разбитыми лучами света, в поисках любого движения.
Простояв около минуты и не увидев ничего, он поколебался и решил вернуться на поляну.
Крик женщины, испуганный и злой вопль, потряс его и заставил побежать.
