— У тебя такой задумчивый вид, — сказала Катрин — чувствуя, что должна сказать хоть что-нибудь, что молчание уж слишком затянулось, — и голос гулко прозвучал в ночной тишине. Будто разбилась от неосторожного движения хрупкая фарфоровая ваза.
Джеймс перевел взгляд на потолок в густых черных тенях и ответил:
— Я пытаюсь вспомнить, как так вышло.
Катрин хмыкнула, не сумев подавить улыбку, и подалась вперед, пристраивая голову у него на груди. Сердце теперь билось прямо под виском, пульсирующим будто ему в такт.
Поначалу выяснение отношений и тонкостей разведки на благо Франции происходило вполне по плану. Вернее, плана, считай, и не было, было острое, совершенно неуместное для джентльмена желание нарушить все возможные правила приличия, заявившись в чужой дом, как вор — без приглашения и посреди ночи, — бесцеремонно встряхнуть одну неразумную женщину и увезти ее хоть на край света, лишь бы подальше от всех этих страстей, пушечных залпов и украденных бумаг. Впрочем, с точки зрения цивилизованного мира, это и был его край. Дикий, лишенный лоска богатых лондонских домов, но полный ядовитых змей, назойливых насекомых и завораживающе-зеленых волн, которых не увидеть у берегов Дувра и Портсмута. И порой кипящий интригами, которым мог бы позавидовать и королевский двор.
Когда-то Катрин сказала, что пираты не единственная неприятность в этих водах, но теперь он был склонен считать пиратство едва ли не меньшим из зол. Разрушительным в своем упадке, отравляющем не только самих пиратов, но и всякого, кому не посчастливилось столкнуться с ними в море, требующим немедленного — без раздумий и колебаний — искоренения, но всё же крайне примитивным злом. Любому офицеру было куда легче презирать жажду наживы, чем желание исполнить долг перед короной. Ничем, по сути, не отличавшийся от его собственного. Но он знал: рано или поздно это должно было случиться. Еще тогда, больше четырех лет назад — с того самого дня, когда эта женщина навела на них голландские пушки, — он понимал, что однажды они столкнутся лицом к лицу не как любовники, но как смертельные враги. Каждый из которых всего лишь служит своему королю. И кто первым решится спустить курок?
Катрин, должно быть, понимала это не хуже него. Она сидела в темноте на низком крыльце, открытая всем дующим вокруг дома и над широкой верандой ветрам, опустив голову с уложенными в сложную прическу волосами и с силой сцепив пальцы в паре совсем простых перстеньков. Словно ждала. Или не решалась войти в собственной дом, чувствуя себя запятнанной очередным воровством. В этот раз, по счастью, толком и не состоявшимся.
Ты погубишь нас обоих. Поскольку… я ведь выстрелить не смогу.
Она подняла глаза — сухие и вместе с тем больные, будто от лихорадки, — едва до нее донеслись приближающиеся шаги. Смотрела, как он подходит, и не шевелилась, словно замершая, затаившаяся в испуганном ожидании газель, заметившая в высокой траве полосатую шкуру хищника. Не знающая, бежать ли ей прочь или, напротив, выждать еще в надежде, что зверь не успел увидеть ее прежде и теперь по рассеянности пройдет мимо.
Катрин не шелохнулась, даже когда он опустился на одно колено перед самым крыльцом. Стиснутые пальцы оказались ледяными. И она всё же содрогнулась, когда замерзшей руки с обручальным кольцом коснулось теплое дыхание. Тишину перед погруженным во тьму домом разорвал судорожный всхлип.
— Убей меня. Лучше ты, чем…
— Не смей! — ответил Джеймс, одним рывком подняв ее на ноги и всё же встряхнув, будто соломенную куклу. Зная, что это лишь мгновение слабости, краткий миг терзавшего ее чувства стыда — а то и вовсе нового притворства из-за вечно снедавшего их недоверия, — но желая прогнать его без остатка. Катрин вцепилась в его мундир, словно вновь тонула где-то на полпути между Мартиникой и Монтсерратом, уткнулась лицом в плечо, дыша до того бурно, что кружева на ее корсаже казались белеющей в темноте пеной на гребнях обрушивающихся штормовых волн, и замерла вновь, опустив темные ресницы. Будто статуя — выточенная из белого дуба и эбенового дерева носовая фигура, зачем-то облаченная в скользкий голубой шелк, — но губы у нее мгновенно отозвались на неторопливый и вместе с тем почти исступленный поцелуй. Целовать ее — все равно, что целовать раскаленное железо. И жарко, и больно, и не оторваться.
Должно быть… такими рисуют сирен в своих трактирных байках старые моряки. Не то, чтобы он когда-то к этим байкам прислушивался.
Половицы в темном затихшем доме скрипнули не раз и не два, но никто не вышел ни в высокий узкий холл, ни на ведущую наверх лестницу. Даже если и услышал, даже если понял, что она вернулась не одна. Шелк тихо шелестел по стянувшему талию и высоко поднявшему грудь корсету, под губами отчаянно трепетала жилка на длинной шее, и пламя медленно разгоревшейся свечи бросало отсветы на обнаженную кожу, разметавшиеся по постели волосы и судорожно сплетенные, стиснутые до белых костяшек пальцы. Последним, что он запомнил, прежде чем провалиться в сон, был исходящий от ее волос запах бергамота.