– Из-за розы ветров. Парижские капиталисты хотели быть уверенными, что промышленные ароматы не доберутся до столицы. Особенно до западных районов Парижа, где тогда возводили шикарные кварталы. Когда я был ребенком, заводы Сен-Гобена с их серной вонью еще работали в Обервилье и там же неподалеку жгли кости с боен Ла-Виллет. В те времена не говорили «пахнет серой» или «разит падалью», тогда говорили «воняет Обервилье».
– Вы родились в этом департаменте?
– В Бонди. Как Андре Мальро.
Жанна обернулась и окинула взглядом длинное строение из стекла и бетона. Тысячи квадратных метров, отведенных под научные исследования. Пять этажей стерильных помещений, компьютеров и ученых в белых халатах. Наглядное доказательство успеха Бернара Павуа. Идеально чистая цитадель науки посреди захудалого парижского предместья.
– Департамент девять-три открывает все пути, – пошутила Жанна.
– Если только задержаться в нем. Мне всегда хотелось что-то сделать для родных мест. Вот я и создал эту лабораторию. Вместо того чтобы прозябать в каком-нибудь научно-исследовательском отделе, я решил доказать всем, что северное предместье – не только рассадник атмосферных загрязнений, нищеты и насилия. Не уверен, что мне это удалось. В итоге нас прославили городские беспорядки да два несчастных паренька, погибших в трансформаторной будке…
В первый раз Бернар Павуа показался ей Буддой – холодным и невозмутимым. А сейчас он был страстным, одержимым борцом, Големом с горячей кровью.
– Можно я закурю? – спросил он. – Дым вам не помешает?
– Хуже уже не будет.
– В этом преимущество здешних мест, – подмигнул ей Павуа. – Ниже не опустишься.
Он неторопливо закурил сигарету. К своему удивлению, Жанна находила в нем необычайное очарование. За силой и спокойствием в этом человеке скрывалась неподдельная нежность, стремление любить и защищать. Этот бесстрастный толстяк в квадратных очках и с пеликаньим зобом был еще и плюшевым мишкой. Мужчиной, который мог сделать свою подругу счастливой, вот только несколько дней назад его мир рухнул.
– Я читал газеты, – сказал он. – Пожар на улице Монсе. Узнал вашего коллегу на фотографии. Это связано с убийством Нелли?
– Франсуа Тэн – так его звали – обнаружил нечто опасное для убийцы. Все указывает на то, что его устранили.
Павуа молчал. Жанна и не ждала от него банальных соболезнований. Равно как и испуганных замечаний.
– Следствие переходит к вам? – спросил он, выпуская струйку дыма.
– Если честно, нет. Я и в первый раз не имела никакого права здесь находиться.
– Я так и понял. Тот судья был вашим другом?
– Очень близким. И я не брошу расследование, пока не найду убийцу.
Они шли по поросшему травой длинному полю. По сравнению с безупречными лужайками Гарша насыпные площадки вокруг лабораторий выглядели убого. Местами желтоватые, местами облезлые, кое-где раскисшие…
– Что вы хотели узнать?
Жанна пришла не затем, чтобы расспрашивать цитогенетика о Нелли Баржак. Да и о возможных связях между аутизмом и генетикой она уже была наслышана. Оставалась первобытная история…
– У меня есть один вопрос. Существует ли связь между генетикой и доисторическими временами?
– Не понимаю.
– Ну например, отличался ли кариотип первобытных людей от нашего?
– Лучше обратитесь к палеоантропологам… Если хотите, я могу назвать пару фамилий.
– А вам что-то об этом известно?
– Совсем немного. Кое-что я вам расскажу, только давайте вернемся в прохладное помещение. На таком солнцепеке мы того и гляди расплавимся.
По пути Бернар Павуа с законной гордостью продемонстрировал ей каждый этаж, каждый закоулок своих лабораторий. Как и в первый раз, увиденное ослепило Жанну – в прямом смысле этого слова. На солнце лабораторные помещения казались хрустальными. Бесчисленные предметные стекла, химические столы, стеклянные трубки сверкали, искрились и переливались. Она увидела стерильные отсеки, куда не проникали микробы. Герметичные боксы, где не было ни пылинки. Обсервационные залы, в которых стояли компьютеры с бинокулярными микроскопами.
Задерживаясь перед каждым столом и инструментом, Павуа комментировал всю цепочку операций, ведущих к определению кариотипа. Центрифуга для отделения клеток. Термостаты, куда их помещают для получения клеточной культуры. Бинокулярный микроскоп, чтобы наблюдать за делением хромосом. Полученные клетки в стадии метафазы фиксируются, окрашиваются и фотографируются под микроскопом, из фотографий формируется систематизированный кариотип – нумерованный набор пар гомологичных хромосом. Образец заносят в компьютер, присвоив ему порядковый номер из десяти цифр, куда входит и дата операции, и отправляют заказчику – гинекологу, в клинику или больницу.
– А как насчет первобытной эпохи? – напомнила Жанна.
– Я же сказал, здесь я не специалист.
– Но кариотип первобытных людей отличался от нашего?
– Разумеется. У неандертальца было сорок восемь хромосом вместо нынешних сорока шести. Как у шимпанзе.
– А на какой стадии эволюции закрепилась генетическая карта современного человека?
